Сухой док. Коллинз перевёл взгляд правее. Док номер два, в котором стоял эсминец «Эскимо», был разрушен. Стенка дока, бетонная, толщиной в два метра, была проломлена, и вода из гавани заливала сухое дно, и эсминец, стоявший на кильблоках без воды, теперь стоял в воде, и вода прибывала, и эсминец кренился, потому что кильблоки держали его ровно только насухо, а в воде он поплыл и лёг на левый борт, медленно, неостановимо, как ложится усталый человек. Кран, упавший на рельсы, лежал поперёк дока, стрела его уходила в воду.

«Шеффилд». Крейсер стоял у причала, но стоял неправильно: крен на левый борт, два, может три градуса, и крен этот означал воду внутри, и вода эта поступала через пробоину в борту, которую Коллинз не видел — она была ниже ватерлинии, на левом борту, там, где всплеск от взрыва поднялся белым столбом. На палубе «Шеффилда» двигались люди: тёмные фигуры в свете пожара, бегущие, и кто-то кричал в мегафон, и слов было не разобрать, но тон был тот, которым отдаются приказы по борьбе за живучесть, и Коллинз этот тон знал, потому что слышал его в учебных фильмах и на занятиях, и слышать его наяву было хуже, чем в учебном фильме, потому что в учебном фильме корабль не кренится.

Он повернулся от окна. Телефон. Снял трубку: тишина, ни гудка, ни треска. Линия мертва. Кабель перебит — шестым ударом, тем, что был рядом. Коллинз повесил трубку. Постоял секунду. Потом побежал.

Запасной пост связи располагался в подвале соседнего здания, в бетонном бункере, построенном в сороковом году, когда Портсмут бомбили каждую ночь и нужно было место, из которого можно управлять базой даже под бомбами. Бункер стоял в ста пятидесяти метрах от дежурного помещения, и Коллинз бежал к нему по набережной, мимо здания штаба (стёкла выбиты, штукатурка на земле), мимо казарм (люди выбегают, в исподнем, в ботинках на босу ногу, некоторые в касках, большинство без), мимо зенитной батареи (расчёт на местах, стволы задраны в небо, но по небу не стреляют, потому что в небе ничего нет). Бежал и думал: ни одной сирены не было до первого взрыва. Пост ВНОС, наблюдательный, на крыше здания штаба — не засёк ничего. Радар — Коллинз не знал, работал ли он в новогоднюю ночь, и если работал, то оператор, вероятно, смотрел на экран с той же сосредоточенностью, с какой смотрят на зелёный свет в час ночи первого января, то есть никакой, потому что на экране ничего не было, и не могло быть, потому что то, что упало на Портсмут, летело быстрее, чем мог засечь любой радар в британском арсенале.

Бункер. Стальная дверь, открытая — дежурный связист, матрос первого класса Уолтерс, стоял в дверях и смотрел на пожар с тем выражением, с каким смотрят люди, ещё не решившие, проснулись они или нет.

— Уолтерс. Связь с Адмиралтейством.

— Есть, сэр.

Уолтерс сел за пульт. Набрал. Ждали. Коллинз стоял рядом и слышал в трубке то, что слышат, когда линия перегружена: щелчки, шорохи, обрывки чужих голосов, и в этих обрывках он различил слова «Портленд» и «то же самое», и это было первым признаком того, что Портсмут — не единственная цель.

Соединили. Голос дежурного офицера Адмиралтейства, молодой, с тем усилием спокойствия, которое выдаёт человека, не привыкшего к спокойствию:

— Адмиралтейство, оперативный дежурный. Докладывайте.

— Портсмут. Лейтенант Коллинз, дежурный пост управления гаванью. Час семнадцать: семь взрывов на территории базы. Характер — аналогичный лондонскому инциденту двенадцатого декабря. Авиации противника не обнаружено. Подводных лодок не обнаружено. Повреждения: топливное хранилище — полное возгорание, четыре резервуара. Сухой док номер два — разрушен, кран упал, эсминец «Эскимо» повреждён. Крейсер «Шеффилд» — пробоина ниже ватерлинии, крен два-три градуса, борьба за живучесть ведётся. Причал четыре — разрушен. Потери в личном составе — уточняются. Связь с командованием базы — ищу.

— Принято, Портсмут. Оставайтесь на линии.

Коллинз остался. Стоял с трубкой у уха, в бетонном бункере, освещённом аварийной лампой, и Уолтерс сидел рядом, и оба молчали. Из трубки — обрывки. Адмиралтейство переключало линии, и в переключениях, в мгновениях, когда линия была общей, Коллинз слышал то, что ему слышать не полагалось, но что слышалось само:

— Портленд докладывает: пять взрывов, верфь повреждена, эсминец в доке… тот же характер…

— Дувр: шесть взрывов, портовые сооружения…

И голос, который Коллинз не опознал, но который звучал старше и тяжелее, чем голос дежурного:

— Три порта. Одновременно. Это не бомбардировка. Это удар по инфраструктуре флота. Поднимите Первого Лорда.

Три порта. Портсмут, Портленд, Дувр. Одновременно, в час семнадцать первого января тысяча девятьсот сорок третьего года. И Коллинз, стоя в бункере с трубкой у уха, понял то, что тяжёлый голос в Адмиралтействе уже понял: это не повторение двенадцатого декабря, когда били по Лондону, по жилым кварталам, по Вулвичу и Степни, и это было страшно, но это был террор, цель которого — испугать. Это — другое. Это бьют не по людям, а по кораблям, по топливу, по докам, по тому, без чего флот не может выйти в море. И если бьют по трём портам одновременно — значит, кто-то не хочет, чтобы флот вышел.

— Сэр? — сказал Уолтерс. — Что мне записать в журнал?

Коллинз посмотрел на него. Уолтерс было девятнадцать лет, из Ливерпуля, первый год службы, и на лице его было то выражение, которое бывает у молодых людей, которые знают, что происходит что-то важное, и не знают, что именно, и поэтому цепляются за процедуру, потому что процедура — это то, что понятно, когда всё остальное непонятно.

— Запиши: час семнадцать — семь ракетных ударов по базе. Доклад в Адмиралтейство передан. Ожидаю указаний.

Уолтерс записал. Почерк его был ровный — удивительно ровный для человека, который двадцать минут назад был разбужен взрывами и прибежал в бункер в ботинках без шнурков.

Через пять минут в бункер вошёл капитан первого ранга Хэддон, старший офицер базы. Хэддон был в шинели поверх смокинга — чёрные лацканы торчали из-под серого сукна, и бабочка висела на расстёгнутом воротнике, и на смокинге была пыль, и на лице Хэддона была пыль, и он дышал тяжело, потому что бежал от офицерского клуба, где встречал Новый год, до бункера, а это восемьсот метров, и Хэддону было пятьдесят три, и восемьсот метров бегом в январскую ночь для него было расстоянием.

Хэддон не спросил «что случилось». Он видел пожар — из офицерского клуба, через панорамное окно, выходившее на гавань, он видел всё, от первой вспышки до последней. Он спросил:

— Связь?

— Адмиралтейство на линии, сэр. Доклад передан.

— «Шеффилд»?

— Крен два-три градуса. Борьба за живучесть.

— Топливо?

— Все четыре резервуара. Полное возгорание.

Хэддон помолчал. Секунду, две. Потом снял шинель, бросил на стул, и под шинелью оказался смокинг, чёрный, с белой манишкой, на которой была тёмная полоса — не грязь, а вода: по дороге от клуба до бункера Хэддон, видимо, упал или наступил в лужу. Смокинг на капитане первого ранга в три часа ночи на горящей военно-морской базе выглядел так, как выглядит то, чему не место там, где оно есть, и Хэддон это понимал, но снять смокинг и надеть форму не было ни времени, ни места.

— Потери? — спросил он.

— Считают, сэр. Казармы целы, основные попадания — в инфраструктуру. Но ночная смена на доке и на причале…

Хэддон кивнул. Ночная смена. Сорок-пятьдесят человек, работавших на доке и причале в час ночи, — ремонтники, грузчики, вахтенные. Из них те, кто стоял рядом с местом попадания, уже не стояли.

— Пожарные расчёты?

— На месте. Но мазут, сэр…

— Знаю. Мазут водой не тушат. Пусть тушат всё вокруг, чтобы огонь не перекинулся на склады боеприпасов. Склады в семистах метрах от хранилища. Если загорятся — эвакуация города.

Хэддон взял трубку у Коллинза, представился Адмиралтейству и начал докладывать заново, подробнее, с цифрами, которых у Коллинза не было: он по дороге от клуба успел заглянуть на пост ВНОС и на центральный пост базы, и знал больше. Коллинз слушал, стоя в стороне, и из доклада Хэддона узнавал то, чего из своего окна не видел: