— И в чем они провинились перед тобой, Тристан?

Ее слова неприятно отдаются эхом в пустом помещении.

Я качаю головой:

— Да ты не хочешь это знать.

— Напротив. Потому я и спрашиваю.

— Нет, не хочешь.

Сначала она часто моргает, потом опускает голову и упирается взглядом в свои колени. По-видимому, мой отказ показался ей слишком грубым. Хотя я всего лишь немного повысил голос. Но ведь она такая ранимая.

Она вынимает что-то из кармана своих джинсов и начинает перекладывать эту вещицу из одной руки в другую… Это действует мне на нервы.

— Что там у тебя?

— Это? — Она поднимает свою вещицу вверх. Сверкающее сердце в пластмассовом шарике, висящем на цепочке. — Всего лишь брелок для ключей.

— Но на нем нет ключей.

— Его подарила мне моя лучшая подруга. Правда, давным-давно.

— Выброси его.

— Почему?

— Ты должна его выбросить!

Она смотрит на меня такими глазами, словно я потребовал от нее утопить ее самое любимое домашнее животное.

— Тебе больше не нужны никакие подруги. У тебя есть я. Я единственный человек, который тебе нужен.

Она печально смотрит на сердце на цепочке.

— Дай его сюда. Я сам выброшу его вместо тебя.

— Нет! Я выброшу его дома.

Конечно, она лжет. Но я оставляю все так, как есть. Она прячет дурацкий брелок в карман своих джинсов.

— Между прочим, здесь отличная планировка да и место красивое, — говорит она, чтобы отвлечь меня. — Человек начинает строить дом, а потом вдруг в самый разгар строительства все бросает и оставляет как есть. Это довольно странно, не правда ли?

Я пожимаю плечами.

— Возможно, у него закончились бабки. А может быть, от него сбежала жена. Такое случается. Или кто-нибудь умер.

Она встает и стряхивает с себя пыль. Потом обходит просторное помещение, в котором нет ничего, кроме бетона и голых кирпичных стен. Она окидывает комнату взглядом.

— Как здесь круто, — говорит она. — Посмотри сюда, вот наш диван. Белая кожа, очень мягкая. И кресло. Ты всегда сидишь тут, это твое любимое место. А на той стене висит наш телевизор с плоским экраном. Аппарат огромного размера с тысячей функций. Ты сможешь смотреть здесь спортивные передачи и боевики.

— Я не люблю боевики и не интересуюсь спортом. Я люблю смотреть только на тебя. Я бы смотрел на тебя целый день. Ты такая красивая, мой сладкий ангел. Я уже говорил тебе это?

— Постоянно. Тем не менее продолжай.

Я прижимаю ее к своей груди и целую. Неужели она не чувствует, что внутри я остаюсь совершенно холодным? Или именно это так привлекает ее? К счастью, с Алиной все не так, как было с Сарой. Ей не нужны эти омерзительные французские поцелуи, от которых меня тошнит. Секс не является для нее самым главным в жизни. Она страшно боится всего, что связано с ним. Или, по меньшей мере, делает вид, что боится. Вот и сейчас она быстро высвобождается из моих объятий.

— Ты слышишь этот шум? Это наши детки. Внизу в саду, они там играют. Бьёрн и Ансельм. Тебе нравятся эти имена? Или ты хотел, чтобы у нас были девочки? Фиона и Франциска? Как тебе? — Она выходит на балкон. — Фиона! Ансельм! Не ссорьтесь! Идите в дом! Обед уже почти готов!

Когда я вижу, как она стоит на краю недостроенного балкона, у меня по спине начинают ползти мурашки. Я встаю на ноги.

— Зайди лучше внутрь, пока ты не свалилась с балкона.

Она тотчас возвращается в комнату. Она не подумала, что там может быть опасно. Она такая глупая. Такая наивная. Ее божественно красивое, как у мадонны, личико озаряется улыбкой. Но это не трогает меня. Ничто из той чуши, что она несет, и из тех глупостей, что она совершает, не трогает меня. Для этого мне пришлось бы забыть, кто она такая и что собой представляет, а скорее ад превратится в рай, чем это произойдет со мной.

Тем не менее я хотел бы сказать что-то такое, что она хочет услышать от меня, но мне приходят на ум только такие слова, которые могут лишь спугнуть ее. Поэтому я молчу и просто наблюдаю за тем, как она подходит к окну на другой стороне комнаты.

— Ух ты! — восклицает она. — Это так классно! Бассейн. Пойдем, мое сокровище, искупаемся.

Прежде чем мне удается остановить ее, она уже успевает выскочить на лестницу, и я слышу лишь шум ее шагов. В своих депрессивных фазах она нравится мне гораздо больше, а так со своей пустой болтовней и дурацкими ужимками она действует мне на нервы. Я поднимаю свой рюкзак, забрасываю его себе за спину и следую за ней.

То, что она называет бассейном, представляет собой прямоугольную бетонированную яму. Она сидит на обветшалом краю этой ямы, болтает ногами и сияющими глазами смотрит на меня. Едва я успеваю подойти к ней, как она соскальзывает в яму и начинает бегать там взад и вперед, размахивая при этом руками, как при плавании.

— Иди сюда, Тристан! — зовет она. — Вода просто отличная. Прекрасно освежает! Это просто божественно!

Она выглядит отлично, я вынужден признать это, со своими светлыми локонами и большими голубыми глазами. Но все это лишь красивая внешность. Она точно такая же потаскушка, как и все остальные. Невольно я вспоминаю Сару, как она там лежала — неподвижная, мертвая. Я представляю себе, как будет выглядеть Алина. Да, только тогда, когда она будет вот так же лежать передо мной, она мне действительно понравится.

— Ну, иди же ко мне, Тристан!

— Уже лечу на крыльях любви, мой ангел.

Я опускаюсь на край ямы. Алина подходит ко мне. Она упирается подбородком в мои колени и смотрит на меня снизу вверх. Потом берет меня за руки и тянет вниз. Я медленно соскальзываю с бетонной стенки в яму.

— Давай немного полежим на воде.

Она ложится на дно ямы, и я ложусь рядом с ней. Мы смотрим на облака, медленно плывущие по небу, и молчим. В какой-то момент она берет меня за руку.

— Разве это не прекрасно, Тристан?

— Бесподобно. — Я задерживаю дыхание. — Умереть бы теперь, вместе с тобой — это было бы для меня самым большим счастьем.

Она отпускает мою руку, опирается на локоть и удивленно смотрит на меня своими широко распахнутыми голубыми глазами.

— Умереть? Как это только пришло тебе в голову?

— Все, что ты только что придумала… белый диван, телевизор, дети и все остальное — это прекрасно только в твоем воображении. А в действительности… Оглянись вокруг, как живут люди. Скучной, ничем не заполненной жизнью. Например, твои родители. Ты же сама говорила, что не хочешь жить так, как они.

— Но ты же не можешь сравнивать их с нами, Тристан!

— Почему нет? Ты думаешь, они не любили друг друга, в самом начале? И что из этого получилось?

— Но с нами так не должно быть. Ведь наша любовь — это же… совсем другое дело.

— Откуда ты это знаешь? Как ты можешь быть уверена в том, что однажды мы не возненавидим друг друга, как и все остальные? Или, а это еще хуже, что один из нас станет безразличен другому?

Она смотрит на меня открыв рот. Я даже не пытаюсь улыбнуться ей, не собираюсь проявлять ни малейшей ласки. На моем лице должны отражаться жестокость, бессердечность и суровость жизни.

— Я всегда буду тебя любить, — говорит она наконец.

— Нет, не будешь.

— Буду! Я уверена в этом! Клянусь!

Невероятно! Она даже готова поклясться, потаскушка. Ему она тоже давала клятву? И скольким еще? Если бы она сдержала хоть одну из этих клятв, она бы не лежала сейчас здесь со мной.

— Здесь не поможет никакая клятва.

— А что же поможет? — робко спрашивает она.

Она молча смотрит на меня. Кусает нижнюю губу. Ее золотистые локоны выглядят сейчас как сера. Потом она кладет свою красивую головку мне на плечо. И хотя она почти ничего не весит, но у меня возникает такое ощущение, словно меня придавила мертвая лошадь. Тем не менее я беру еще и ее руку и кладу себе на живот.

— Однажды я прочитал где-то умное изречение, — говорю я. — Иногда приходится что-то отпускать, если хочешь это удержать.

— Я не понимаю. Что это значит?

Как она снова смотрит на меня. Его она тоже уломала таким взглядом? Я стараюсь сохранять спокойствие и объясняю:

— Это означает, что существуют такие вещи, которыми невозможно обладать одновременно или, по меньшей мере, на протяжении длительного времени. Настоящая любовь, например, и жизнь.

— Ты огорчаешь меня, Тристан.

— Нет. Я сделаю тебя счастливой. Навеки. Доверься мне.