Тем не менее. Будет лучше, если он продолжит подыгрывать ей до тех пор, пока не выберется из этого вагончика. Но потом он выскажет ей все в глаза. Как она может хотеть, чтобы он воспринимал ее всерьез, если сама постоянно дурачит его?

— Почему ты все время смотришь на дверь?

— Просто так. Мне лишь кажется, что здесь, в вагончике, не так уж и здорово. Честно говоря.

— Ты тоже умираешь от жажды? — спросила вдруг Марайке.

Он поднял глаза.

— Да, в некоторой степени.

— Тут у меня есть кола. Ты же любишь колу, да?

— Конечно, супер, кола — это то что надо.

Он наблюдал за тем, как она повернулась, пошарила рукой у себя за спиной и вытащила початую бутылку колы. При этом она опрокинула локтем шаткую стопку картонных коробок. Самая верхняя коробка упала прямо перед ним, и на пол высыпалась большая часть ее содержимого. Однако его внимание привлек один предмет — бейсболка. Ядовито-зеленая бейсболка, которую он уже где-то видел. И он тотчас вспомнил, где именно.

— Этого не может быть! Точно такая бейсболка была на голове Тристана, когда я видел его вместе с Натали!

Марайке удивленно подняла брови.

— Неужели? — сказала она.

Только теперь он заметил исписанные листы, которые явно были вырваны из какой-то тетради. Почерк показался ему знакомым.

— Это… Это… Разве это не страницы, вырванные из дневника Алины?

Марайке лишь пренебрежительно выпятила губы.

— Может быть.

— Как они попали к тебе? И почему?

Только теперь он начал что-то понимать. Или, по меньшей мере, ему так казалось. Как он мог быть таким слепым все это время?

— Ты и Мирко… Вы делали это вместе, не так ли?

— Не пори чушь! — рявкнула она на него. Но уже секунду спустя гораздо спокойнее продолжила: — Ты действительно милый, Саша, но как детектив ни на что не годишься. Твоя мать была совершенно права: Мирко никогда не имел ничего общего с Тристаном.

— Но зато ты имела, ведь так?

Она расхохоталась.

— Да, неужели ты все еще не врубился?

— Что?

— Я и есть Тристан!

Прежде чем он успел собраться с мыслями, она снова пошарила у себя за спиной, вытащила какой-то предмет, немного похожий на пистолет, и приставила эту штуковину к его плечу. В следующее мгновение он почувствовал сильный удар тока, его мышцы свело судорогой, он упал набок и потерял сознание.

Хотя кисти ее рук почти полностью онемели, Джой почувствовала, как по пальцам одной из них потекло что-то теплое и наконец закапало на пол. Кровь. Очевидно, она поранилась об острую кромку. Плевать. Только не останавливаться. Должно быть, осталось совсем немного.

Она упрямо продолжала прижимать пластиковую завязку к острой кромке и двигала руки вверх и вниз, просто не обращая внимания на то, что все больше крови сочилось по ее кистям. И наконец это случилось: путы разорвались, и ее руки были свободны. Она осмотрела свою рану. Порез на возвышении большого пальца левой руки выглядел страшнее, чем был на самом деле. Она вытащила изо рта кляп и сделала несколько глубоких вдохов. Теперь наступила очередь пут на ногах. Так как ее пальцы все еще были занемевшими, ей потребовалось несколько попыток, чтобы освободиться от пластиковых стяжек на ногах. Однако и с этим она справилась.

Но как же теперь освободиться от цепи? Марайке постаралась на славу. Один конец цепи был обмотан вокруг труб радиатора и зафиксирован с помощью замка, а второй конец был точно так же закреплен на ее талии. Замок она не сможет открыть, здесь у нее не было ни единого шанса. Оставалась единственная возможность: она должна была постараться стянуть цепь вниз вместе с замком. Она затаила дыхание, как можно сильнее подтянула ягодицы, и действительно не хватило совсем чуть-чуть, чтобы цепь соскользнула вниз.

О’кей, трезво подумала она, чрезвычайные ситуации требуют особых мер. Она распустила ремень, расстегнула пуговицы на джинсах и спустила их вместе с трусиками вниз до колен. Звенья цепи больно впивались в ее бедра, сдирали кожу и оставляли на теле кровавые следы, но это сработало. От облегчения ей хотелось громко закричать. Она была свободна! Но она сдержала крик радости. После того как она полностью освободилась от цепи, она поспешно подтянула трусики и брюки вверх. Теперь она больше не могла терять время.

Когда она вставала с пола, то нечаянно наступила ногой на обрезок трубы, который откатился в сторону. Она потеряла равновесие и упала на трубы, прислоненные к стене. Трубы с грохотом и звоном покатились по полу, устроив жуткий шум. Мало того, при падении она больно ударилась коленкой о какую-то железку, и острая боль пронзила ее ногу. Ей показалось, что она не сможет больше встать с пола.

Нет! Только не это!

Как же она собирается помочь Саше, если окажется не в состоянии даже ходить?

Когда Саша снова пришел в себя, ему понадобилось некоторое время, чтобы осмыслить сложившееся положение. Он лежал на животе, руки были связаны за спиной. Почему? Кем? Он снова все вспомнил: строительный вагончик. Марайке. Что-то, похожее на удар током. Там было что-то еще, она что-то сказала, незадолго до того, как он отключился, но он никак не мог это вспомнить. Что означает все это дерьмо? Что она задумала? Он перевернулся на бок и увидел, что Марайке с ледяным спокойствием наблюдает за ним.

— Жаль, — сказала она, — все должно было произойти иначе. Но ты сам все испортил.

— Что я испортил?

Но она лишь молча смотрела на него, кусая при этом губы. О чем она думала? Потом она сунула руку в карман своих джинсов и что-то достала оттуда: его сверкающее сердце.

— Ты узнаешь это?

— Конечно. Ты украла это у меня.

— В свое время оно принадлежало Алине.

— Я знаю.

Саша увидел, как Марайке начала покачивать брелок перед глазами, словно хотела загипнотизировать саму себя. В этот момент у него мелькнула мысль, возникшая как бы из ничего.

— Ты имеешь какое-нибудь отношение к исчезновению Джой?

Марайке ничего не ответила, но этого и не требовалось. Он и без того все понял. И это вызвало в нем внезапный приступ ярости. Он начал рвать свои путы и закричал:

— Где она? Что ты с ней сделала?

Марайке лишь презрительно закатила глаза.

— Успокойся. Я ничего ей не сделала.

Разве теперь он мог ей верить? После всей лжи и всех ее обманов? Ему оставалось надеяться только на то, что в виде исключения она один раз не солгала.

Несмотря на крайнее волнение, внезапно он снова вспомнил, что Марайке сказала в самый последний момент, незадолго до того, как он отключился. Тристан! Она была Тристаном! Убийцей! И теперь он лежал здесь, связанный, полностью в ее власти.

От страха у него чуть было не застыла кровь в жилах. Страх парализовал его. И в этот момент ему стало ясно, что этот страх был ему хорошо знаком: это был тот самый страх, который охватил его в день смерти его отца и с тех пор больше не покидал. Нет, не только скорбь о любимом отце так долго парализовала его волю, но и вот этот самый страх. Страх смерти. Он вспомнил, о чем говорил однажды доктор Андрош, но только сейчас понял, что он хотел этим сказать: Смерть любимого человека заставляет нас сопоставлять это с нашей собственной смертностью.

Но сейчас он не мог позволить страху овладеть им. Не мог, если хотел выбраться отсюда живым. Его взгляд упал на сверкающее сердце в руке Марайке. Холодное сердце. Это было именно то, в чем он сейчас срочно нуждался: холодное сердце. Он снова представил себе: сердце в его груди, так же как и пластиковое сверкающее сердце, чем-то окружено и защищено, страх хочет схватить его, но никак не может до него добраться, и поэтому он не имеет над его сердцем никакой власти. Холодное сердце… Холодное сердце… В его груди… холодное сердце…

И это сработало! С каждым вдохом он становился все спокойнее. Настолько спокойнее, что в конце концов смог твердым голосом спросить Марайке: