— Но это уже что-то из ряда вон выходящее, Саша. Зачем мне это было делать? Натали была моей подругой, а всех остальных я знать не знала. Если это действительно был не Мирко, то тогда это сделал его отец. Ведь об этом писали газеты. А Мирко мне однажды рассказывал, что все эти девушки были по уши влюблены в него. Я имею в виду в его отца.
— Может быть. Но почему ты не расскажешь полиции все, что знаешь? Если ты не совершала никакого преступления, то тебе нечего бояться.
— Полиции я не боюсь, а вот моих родителей…
— Как так? Я думал, они у тебя суперклассные. Или ты и здесь наплела с три короба?
Она опустила глаза в землю.
— Я это сказала, так как… хотела, чтобы так оно было. Но в действительности я совершенно безразлична своим родителям. Их абсолютно не волнует, чем я занимаюсь, пока у них не возникают из-за этого трудности. Им было бы удобнее всего, если бы меня вообще не было на белом свете. Для них я всего лишь досадное недоразумение.
Ее верхняя губа задрожала, по щеке скатилась слеза. Затем еще одна.
Как оказалось, было совсем нелегко разговорить человека, который вызывал у тебя только жалость.
— Как я теперь вижу, — сказал он, — до сих пор ты только лгала. Что касается Мирко. И тебя самой. Как я могу и дальше верить хотя бы одному твоему слову?
Быстрым движением она смахнула слезы.
— Ты прав, Саша, — сказала она. — Я снова все испортила. Так мне и надо, что ты меня не хочешь. — Она на несколько секунд уставилась прямо перед собой в пустоту. — Я бы хотела, чтобы Мирко, или кто бы там ни был, отравил не этих девушек, а меня. Это было бы лучше для всех.
— Что за чепуха!
— Почему же? На всем белом свете нет ни одного человека, который хотел бы иметь со мной дело. Ты же тоже не хочешь. Итак, о чем ты говоришь?
Она подошла к своему мотороллеру, а затем остановилась, словно чего-то ждала. Его ответной реакции? Саша не хотел еще раз попасться на ее удочку. Но что, если сейчас она говорила откровенно? Если ее боль, ее слезы и ее отчаяние были искренними? И если она действительно думала о том, чтобы покончить с собой?
— Сделай мне одолжение, Саша, — сказала она в конце концов и посмотрела на него с ледяной холодностью. — Только не приходи на мои похороны.
Она взяла свой шлем с сиденья, где его оставила, и сделала вид, что собирается его надеть. Однако Саша крепко схватил ее за руку. Он не мог позволить ей уйти. Так, как в свое время позволил уйти Натали.
— Прекрати, наконец, такие речи, — сказал он. — И не делай глупостей.
Марайке удостоила его лишь презрительного взгляда.
— Не делай глупостей? Это все, что ты можешь сказать на это? Ты настоящее разочарование, Саша. Хорошо, что теперь я это знаю.
Она вырвала свою руку.
Он был готов взвыть от отчаяния. Словно переживаний за Джой было ему недостаточно, так теперь на его голову свалилась еще Марайке. Возможно, это опять была одна из ее очередных игр. А если нет? Что ему стоит подыграть ей и провести с ней немного времени? Если сейчас он позволит ей уйти и она что-нибудь с собой сделает, он никогда себе этого не простит.
— Подожди, Марайке, — сказал он, — что ты скажешь на это: я пропускаю школу, все равно в голову ничего не лезет, и мы едем ко мне и спокойно поговорим.
— Не заморачивайся, мне не нужна твоя жалость. Она вновь подняла шлем.
— Нет! — крикнул он. — Это не из жалости. Честное слово, нет! Мне интересно с тобой. И будет еще интереснее, если ты будешь наконец до конца честной.
Она вновь опустила шлем и, как ему показалось, раздумывала над его словами.
— О’кей, — затем сказала она. — Но мы поедем не к тебе. Я знаю местечко получше.
— Не возражаю. И где?
— Позволь тебя удивить.
Марайке подняла сиденье своего мотороллера и достала из находившегося там маленького багажника второй шлем. Саша приковал цепью свой велосипед к фонарному столбу, надел шлем и сел к ней на мотороллер. Он надеялся вернуться домой не позднее чем к обеду.
Получилось! Мое шоу прошло удачно. Я знала, что заполучу его, если надавлю на его нечистую совесть. Какое счастье, что я понятия не имею, что такое совесть. Ха-ха! Теперь ты принадлежишь мне, Саша. И твоя полная неосведомленность еще трогательнее, чем твое сочувствие.
Как по рельсам мотороллер мчится по городу. Ощущение такое, словно ты летишь. И тут вверху в сером небе образуется просвет. Возможно, мы сможем пролететь через него позже. Неужели сейчас я думаю об этом? Боже мой, как это по-детски!
Неужели любовь всегда такая? Глупая? Детская? Была ли я точно такой же в случае с Йоахимом? Или это близкая смерть настраивает меня на такой веселый лад? Короткий счастливый момент, ведь так и будет там внутри. Саша и я, и море мерцающих свечей, я расскажу ему все, все мои тайны, — а потом… мы выпьем смертоносный напиток и отойдем в мир иной… смертоносный напиток… отойдем в мир иной… Боже мой, как сентиментально, как пошло… как глупо… и как прекрасно!
А потом… Как же я рада, что вчера Джой не стала пить. Каким бы упущенным шансом было ее убийство. И какое же счастье, что я вовремя осознала это. В самый последний момент. Нет, она обязана жить. Ведь что это за жизнь, если у тебя не будет того, чего ты желаешь больше всего на свете? Она будет похожа на раненого зверя. Так как я соединюсь с Сашей навечно. Так как я получила его. А не она. Это будет ее болью, пока она будет жить. А я желаю ей жить долго, очень долго.
41
Горло Джой нестерпимо горело. Но не жажда заставила ее очнуться от чуткого сна, а шум. Едва слышное жужжание — возможно, звук мотора, — который смолк в тот самый момент, когда она проснулась. Сразу же после этого она снова почувствовала противный вкус кляпа у себя во рту. Свернутый кусок грубой материи, вставленный в рот и удерживаемый жестким ремнем, который опоясывал ее голову.
Тем не менее она была жива. Что не было чем-то само собой разумеющимся. Некоторое время она была твердо убеждена в том, что не доживет до этого утра. Это было бы логично. Марайке могла сколько угодно говорить, что не сделает ей ничего плохого, — почему она должна была ей верить? Она собиралась сначала убить Сашу, а потом покончить с собой. Это так же верно, как один плюс один равняется двум. А за двойкой следует тройка, и этой тройкой была она. Джой. Или скорее: ее смерть. Даже если, собственно говоря, тройка должна была идти перед единицей и таким образом оказаться нулем. Это была высшая математика. Высшая математика психопатки. Но ведь ноль — это ничто. Смерть…
Такие мысли приходят в голову, когда целую ночь лежишь в темном подвале, будучи связанной по рукам и ногам, и не знаешь, что случится в следующую минуту, и когда больше не чувствуешь своего тела, когда оно представляет собой одну сплошную боль. Хотя вопрос заключался скорее не в том, что случится. Это было ясно с самого начала: Марайке ее убьет. Собственно говоря, вопрос был: когда? А если сама Марайке не убьет ее, а оставит лежать здесь? Теперь, когда жажда с этим проклятым кляпом во рту, который впитывал в себя последние капли влаги, начинала становиться просто невыносимой, она была вынуждена снова подумать о бутылке колы, с которой Марайке появилась среди ночи. Возможно, она все-таки не была отравлена.
Если бы Марайке появилась с ней сейчас, вероятность того, что она открыла бы рот, была значительно выше. А вот вчера она позволила себе такую роскошь и подбородком оттолкнула бутылку. Она сделал это только из-за уверенности на девяносто девять процентов, что, выпив этой колы, она умрет. У Марайке было и без того множество возможностей убить ее. Например, еще раз парализовать ее электрошокером и влить отравленную колу ей в рот. Или задушить ее. Или проломить ей череп. Или просто оставить ее лежать здесь. Возможно, так оно и случится. Но вчера она не сделала этого. Хотя какое-то намерение у нее было, и чем чаще Джой думала об этом, тем сильнее убеждалась в этом. Что же именно спасло ей жизнь, по меньшей мере, на одну эту ночь? Она этого не знала.
