— Блин, что это значит? — возмутился Саша. — Ты совсем рехнулась?
— Извини, я не хотела.
«Кто в это поверит?» — подумал он и сердито посмотрел на нее. Ее глаза блестели. Верный признак того, что алкоголь ударил ей в голову.
Он выбежал из комнаты, чтобы взять на кухне бумажное полотенце. К счастью, в его комнате на полу не было коврового покрытия. И хорошо, что дорогой бокал каким-то чудом остался цел и невредим. Его мать устроила бы ему хорошенькую головомойку.
Когда он вернулся в свою комнату, то на мгновение задержался в дверях. Марайке уже не сидела на полу, а теперь улеглась поперек его кровати, подперев голову и вызывающе улыбаясь. Она молча наблюдала за тем, как он убирал бардак, который она устроила. Он уже подумывал, не выбросить ли рисунок в мусорное ведро, но, так и не решившись на это, положил портрет на кухонное полотенце. А ведь выглядит совсем неплохо, нашел он, приглядевшись к портрету. Немного похож на те рисунки, которые они видели в галерее.
— А меня ты можешь нарисовать? — спросила Марайке у него за спиной.
— Конечно.
— И… обнаженной тоже?
Он замер. Она это серьезно?
Поиски в Интернете ничего не дали. Джой откинулась на спинку своего стула. По-видимому, Марайке не была зарегистрирована ни в «Фейсбуке», ни в «Твиттере» и ни в какой-нибудь другой социальной сети. По меньшей мере, она там ее не нашла. Оставалась только одна возможность разузнать о ней побольше: ей нужно было еще раз сходить в картинную галерею и поговорить с ее владельцем. Правда, сегодня для этого было уже слишком поздно.
Джой отправилась на кухню и взяла себе из выдвижного ящика со сладостями плитку шоколада. Смесь шоколада и карамели была совсем не полезна для зубов, но она не могла отказать себе в этой маленькой слабости.
Интересно, чем занимаются эти двое там за стеной?
У этой Марайке во взгляде было что-то такое, что ей совсем не понравилось. Надменными были многие, прежде всего по отношению к ней, дочери негра. Однако здесь было и что-то другое. Она и сама точно не знала, что именно. Что-то холодное. Жестокое. Безжалостное. Нечто такое, от чего ей хотелось защитить Сашу. В крайнем случае, даже вопреки его воле. Парни часто бывают такими слепыми, когда речь идет о девушках.
В кармане ее брюк зазвонил мобильник. Она достала его и посмотрела на номер на дисплее. И тотчас страх сковал все ее члены. Бруно. Не представляло особого труда догадаться, что он хотел: дать выход своей злости. Она решила не отвечать на звонок. Надеюсь, он не станет поджидать меня внизу у подъезда с бейсбольной битой, подумала она, предчувствуя недоброе. Хорошей же подругой я оказалась. На одного натравила полицию, а теперь еще шпионю за подружкой другого.
Она вышла на балкон. Вечерело. Последние остатки дневного света уже давно померкли на небосводе. Интересно, горит ли свет по соседству? Она осторожно выглянула из-за балконной перегородки. Все было погружено в темноту. Значит, в гостиной их не было. Тогда, скорее всего, они были в его комнате, окно которой выходило на улицу. В его комнате. А матери нет дома. Все ясно.
«Не причини мне зло», — прошептала она. Потом до нее дошло, что именно она сказала, и она поправилась: «Я хочу сказать: не причини себе зло».
В этот момент со стороны соседского балкона донесся какой-то шум. Как будто кто-то закрыл открытое окно. Саша? Джой опрокинула собранный складной столик, прикрытый защитной пленкой. Он был прислонен к перегородке, разделявшей балконы. Не прошло и полминуты, как на соседнем балконе открылась дверь.
— Джой? Это ты там?
Это был он.
— Да. Извини за шум. Марайке уже ушла?
— Нет, нет.
— А что ты делаешь здесь на балконе?
— Сейчас я должен ее нарисовать, и она хочет для этого… не знаю… подготовиться, или что-то в этом роде.
— Стало быть, у вас все идет хорошо?
Она прикусила нижнюю губу. Что за идиотский вопрос!
Правда, и ответ был не намного лучше:
— Понятия не имею. Вроде бы нормально.
Она закатила глаза. Снова ответ, типичный для парней. Нормально! Что, ради всего святого, должно было это означать?
— Марайке рассказала мне, что вы встретились на лестничной клетке, — сказал он после непродолжительной паузы. — Как ты ее находишь?
— Какая разница, как я ее нахожу. Как ты ее находишь?
Он на минутку задумался.
— Крутая. В некотором смысле — крутая.
Может быть, даже слишком крутая, подумала Джой, но ничего не сказала.
Как я могла такое сказать? Обнаженной! Я! Перед ним! Его глаза, которые смотрят на меня. Его глаза, которые говорят…
Нет. Это невозможно.
Это все вино. Зачем я пью вино? И в таком количестве. Я же знаю, что произойдет, если я слишком много…
Бог-отец, который смотрит на меня, и его глаза, которые говорят: это не то, что должно было быть.
Йоахим, который смотрит на меня, и его глаза, которые говорят: это не то, что должно было быть.
Саша, который смотрит на меня, и его глаза, которые говорят…
А ведь она красивая. Да, так оно и есть. Так ужасно красива. Я подхожу к рисунку, лежащему на полу. Джой. Тонет в красном. Еще раз, там, на лестничной клетке, какой она была? У нее большая упругая грудь. Наверняка. Под ее курткой это нельзя было увидеть, но… наверняка. И округлые бедра. Такие, как у Сары. Как у Алины. У Натали. И у Лайлы. Как же это, видимо, приятно — иметь такое тело! Как же это, видимо, хорошо — быть такой! Быть на самом деле, а не изображать, что ты что-то собой представляешь.
Я собираю во рту слюну и по каплям выпускаю ее на рисунок на полу. Хорошо прицелилась. Моя слюна попадает точно в полуоткрытые губы. Смачный поцелуй. Ха-ха.
Саша говорит, что между ними ничего нет. Саша говорит, что она всего лишь подруга. Приятельница. Саша говорит…
Саша не такой, как все остальные. Он нечто особенное. Если и есть на свете человек, который… Если… Тогда этот человек — Саша.
Я хочу его. Для меня одной. Я люблю его.
Испания. Италия. Может быть, все-таки?
Мирко тоже хотел меня как девушку. Но скорее как бездомную собачонку, которой достаточно протянуть руку, чтобы она пошла за тобой. Нет, он не в счет. А вот Сара и Алина — они меня любили. Нет, не меня, а Тристана, которого я изображала. Разве я не смогу сыграть Марайке, которая будет любить Сашу?
Я должна все забыть, все, что было: Бога-отца, Старую Неряху, Йоахима, мертвых девушек. Возможно ли это? Можно ли стать кем-то другим? Нужно ли для этого сначала быть тем, кто ты есть? Вместо того чтобы постоянно только играть кого-то, кем ты не являешься? Мне надо оставить эти мысли в покое, они сведут меня с ума!
Я подхожу к двери и поворачиваю ключ.
Я убивала людей, наблюдала за тем, как они издыхают… По сравнению с тем ведь это же… ровным счетом ничего.
Я снимаю через голову свитер, затем футболку.
Голая.
Мне жарко, и тем не менее я покрываюсь гусиной кожей.
Моя грудь. Это не пышная женская грудь, а крохотное недоразумение. Как у мыши. Или у крысы.
Я сбрасываю туфли и стягиваю носки. Я снимаю ремень, расстегиваю пуговицы на джинсах, расстегиваю молнию и стягиваю брюки. Затем трусики. Мелкие, круглые рубцы на моей коже. Угловатые кости таза, тонкие ножки. Моя задница — плоская. Ничто не гармонирует друг с другом.
Не то, что должно было быть. Бог-отец. Йоахим.
Я забираюсь под Сашино одеяло. Оно прикасалось к его коже, а теперь оно прикасается к моей. Если он дотронется до меня рукой и захочет овладеть мной… Наверняка он будет очень нежным и осторожным. Как же тепло мне становится при этой мысли. Внизу живота щекотно. Как же хорошо в его постели, под его одеялом. Уютно, безопасно.
Что это такое, что колет мне в бок? Я хватаю это, вытаскиваю из-под одеяла и подношу к глазам. Этого не может быть! Сверкающее сердце в прозрачном пластиковом шарике, брелок для ключей. Похожий брелок был у Алины. Точно такой. Неужели это брелок Алины? Но как?
Сверкающее сердце Алины, здесь, в Сашиной постели. Если бы я верила в нечто подобное, я бы подумала, что это знак свыше. Но на что он указывает?
Я зажимаю сердце в кулаке, вытягиваюсь во весь рост, кладу руки поверх одеяла, ладони одну на другую, на живот. Я мертва. Я вижу себя лежащей в гробу. В белом гробу. Как Алина. Как Сара. Как Натали. Как Лайла. Все в белых гробах. На крышках всех гробов веночки из цветов. Словно все они были сама невинность. А теперь я. Истинная невинность. По кладбищенской аллее катится повозка, скрипит гравий. Кто-то говорит. Звучат песни Рианны. Я ненавижу Рианну. Кто стоит у моей могилы? Ни Бог-отец, ни Старая Неряха. Никто. Только Саша.
Я открываю глаза. Надо мной белый потолок его комнаты.
А что, если полиция действительно удовлетворится последним трупом? Мирко, заблудший подросток. Нелюбимый ребенок.
Испания. Италия. Саша.
Стук в дверь.
— Ты в порядке?
Я ничего не могу сказать. Просто не в силах.
— Я могу войти?
Нет!
— Нет!
Я пулей выскакиваю из постели, бросаюсь к своим шмоткам: футболка, свитер, трусики, джинсы, ремень. Молния, носки, туфли. Сверкающее сердце на одеяле, знак чего-то. Я засовываю его в задний карман джинсов и устремляюсь к двери. Дышать. Дышать!
Саша?
— Саша? — шепотом.
Нет ответа.
Я поворачиваю ключ.
Мы вместе выходим в коридор, я из его комнаты, он из ванной.
Сейчас я взорвусь от… Я и сама не знаю, от чего…
Я должна уйти.
— Мне тебя сейчас нарисовать? Я нарисую тебя и в одежде. — Он улыбается.
— Мне надо уйти. Извини.
— Жаль.
— Мы созвонимся.
Я хочу показать это пальцами, жест телефонного звонка, но мои пальцы словно одеревенели, у меня ничего не получается.
Мы стоим тут. Мы смотрим друг на друга. Мы чего-то ждем.
Чего-то, что так и не наступает.
Я не в состоянии выдержать это.
— Пока.
Я прохожу мимо него.
Что я делаю? Почему я ухожу просто так?
Кто умеет убивать, тот умеет и…
Я поворачиваюсь, бросаюсь на него, он отшатывается назад, так как он не знает… Я кидаюсь ему на шею, оплетаю ее руками, мой рот приклеивается к его рту, это поцелуй, я думаю, что это поцелуй. Да.
Это приятно? Чувствую ли я хоть что-нибудь?
Я должна уйти. Я отрываюсь от него, хватаю с вешалки свою куртку, набрасываю ее себе на плечи и выбегаю на лестничную площадку. Мои шаги, которые стучат по ступенькам лестницы.
Поцелуй. Я сделала это. Поцеловала его. Только теперь, когда все закончилось, мне становится приятно. Только теперь все приобретает смысл. Только теперь круг замыкается. Только теперь борьба заканчивается победой. Все враги повержены, я наверху. Саша и я.
Испания. Италия.
Мы приедем.
