— Разумеется, ты можешь ее спросить. Но она тебе ничего не расскажет. Потому что она ничего не знает.

— Ага. В отличие от тебя.

— Нет. Я тоже ничего не знаю.

— Я могу вызвать тебя повесткой, для сравнения голосов. Ты этого хочешь?

Он усмехнулся. Слабый блеф. Вопрос звучал скорее так, хочет ли этого она сама.

— Нет проблем. Когда мне явиться?

Ее рука метнулась вперед, пальцы впились в его предплечье, при этом она задела локтем свой бокал, который со звоном разбился. Саша испугался и вздрогнул от ее быстрого движения и от опрокинувшегося бокала, но еще больше он испугался выражения ее лица.

— Ты хочешь меня одурачить? Ты думаешь, мы тут в игрушки играем? Ты поставил меня в идиотское положение! Если выяснится, что анонимным звонившим был ты, а я не доложила об этом, тогда отвечать придется уже мне.

Он уставился на красную лужу на столе, в которой блестели осколки стекла. Вот, оказывается, в чем опять было дело: она и ее работа. Это было непостижимо.

— Ты опрокинула свой бокал.

Она отпустила его руку, встала и взяла рулон бумажных кухонных полотенец, в то время как он начал выбирать из вина осколки стекла.

— Оставь это, а то еще порежешься.

Он бросил осколки назад в красную лужу, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Извини за то, что хотел тебе помочь.

Она отмотала длинную полоску бумаги, слегка смяла ее и положила сверху на пятно. Бумага мгновенно впитала вино. Она оставила ее лежать на столе, а сама встала позади стула.

Было ясно, что это еще далеко не все.

— Я не понимаю этого, Саша. Сколько прошло времени с нашего последнего разговора? Я думала, что достаточно четко объяснила тебе, что по ночам ты не можешь уходить и приходить, когда тебе вздумается. А теперь ты устраиваешь такое, что выходит за все рамки! Какой тогда смысл разговаривать с тобой?

— Тогда оставь это. Кроме того…

Он бросил на нее быстрый взгляд. Она была права. Эти разговоры не имели никакого смысла, каждое следующее слово растрачивалось впустую. У нее было свое мнение, разумеется, верное, а все остальное было ерундой. Он мог говорить что угодно, но она даже не пыталась понять его. Ясно, так для нее было гораздо удобнее.

— Что кроме того?

— Забудь об этом.

Он еще плотнее сцепил руки у себя на груди, как толстые канаты, с помощью которых отгородился от нее.

— Не говори мне забудь! В таком тоне ты можешь разговаривать со своими приятелями или с Джой, но не со мной. Я жду ответа!

— Почему ты не говоришь о том, что я сделал для вас прошлой ночью. Без этой наводки вы бы никогда…

В ответ на его слова она лишь покачала головой с этой свой беспомощной улыбкой на губах, словно смеясь над глупым мальчишкой, который никак не может понять, что происходит.

— Никто не имеет ничего против того, чтобы ты сообщил полиции о том, что тебе удалось выяснить; мне или кому-то другому, если тебе так больше нравится. Но ты не можешь ночью вламываться в чужую квартиру. Ведь могло случиться все что угодно. Например, кто-то из жителей этого дома мог бы заметить вас и вызвать полицию. И тогда вы бы сами превратились в преступников, на вас было бы заведено уголовное дело, и, в конце концов, вы могли бы получить судимость. А это могло бы повлиять на всю вашу дальнейшую жизнь. Или еще хуже, в темноте вы могли бы сорваться с этих лесов, пораниться или даже разбиться насмерть.

— Если так думать, то в таком случае мне вообще нельзя больше выходить из дома. В любой момент может что-то случиться.

— Это же вздор! — Она подошла к столу с другой стороны, взяла стул и села. — С Джой я еще тоже поговорю. Так не пойдет.

— Я же сказал: Джой при этом не присутствовала! Ты меня слушаешь или нет?

— Но ты был не один. Я ни за что в это не поверю.

— Ну, конечно. Для чего-то подобного я слишком глуп.

— Ах, прекрати же, наконец!

Она посмотрела на него, тяжело вздохнула и потом сказала с некоторым разочарованием в голосе:

— Я уже и сама не знаю, что тебе можно доверить, а что нельзя. Я считала, что ты постепенно повзрослеешь, но, по-видимому, ты все больше и больше впадаешь в детство.

Эти слова больно задели его. Он вскочил, опрокинув при этом свой стул.

— Ты вообще ничего не понимаешь! Если бы не мы, вы бы никогда не нашли этого типа! Вы не смогли даже разобраться в том, что происходит! Уж в этом ты могла бы признаться!

— Откуда ты можешь знать, на какой стадии находилось наше расследование? Если я тебе сейчас скажу, что мы уже были на полпути к этому типу? Вы наткнулись на что-то совершенно случайно, о’кей, но это совсем не означает, что вы умнее, чем полиция. Что ты о себе возомнил?

— Почему ты не можешь хотя бы раз просто сказать: ты это хорошо сделал? Что в этом такого трудного?

— Абсолютно ничего. И я охотно говорю тебе это, когда дело обстоит именно так. Но в данном случае это совсем не так.

Как она только могла такое говорить! В свете этих фактов!

— Знаешь что, — бросил он ей в лицо, — да пошла ты!

С этим он бросился в свою комнату, с грохотом захлопнул за собой дверь и закрылся на ключ.

Попытка поговорить по душам вышла боком. Как он мог надеяться, что его мать похвалит его хотя бы за что-нибудь? Назовет это классным? Вместо того чтобы выразить ему свое признание и похвалить, она лишь постоянно критикует его. Он со всей силы ударил ногой по корзине для бумаг, и она отлетела к книжной полке. На пол высыпались клочки бумаги и прочий мусор. Одновременно что-то упало с полки. Семейное фото у тира на ярмарке!

Он поднял его и внимательно рассмотрел: его отец с ружьем на изготовку, один глаз прищурен — все в его позе говорило о предельной концентрации, но также и об абсолютной уверенности в том, что выстрел никак не может пройти мимо цели. А что бы он сказал в данном случае? Вероятно, слегка ударил бы его кулаком в челюсть, так, как часто это делал, и, улыбаясь, сказал бы: да у тебя задатки сотрудника уголовной полиции, сынок. Мое почтение. Но не смей поступать так в дальнейшем, пока не получишь значок полицейского, ясно? Во время подобной операции может произойти все что угодно.

Он поставил фотографию назад на полку и рухнул на кровать. Просто отцы и сыновья лучше понимают друг друга. Они мыслят одинаково. А матери, напротив… Какой парень хорошо ладил со своей матерью, если только он не был педиком?

Хотя и между отцами и сыновьями не всегда все шло гладко. Это видно на примере Андроша и Мирко.

Андрош…

Он приподнялся в постели и сел.

Во всей этой суматохе он совсем не подумал о нем. Как Андрош воспримет то, что его сын оказался убийцей? Как можно с этим смириться? Возможно ли это вообще? Возненавидит ли он меня, когда узнает, что это я изобличил Мирко? Это можно было бы понять. Вероятно, теперь уже никто не пошлет к нему своего ребенка на сеанс психотерапии. Кому захочется обращаться к психотерапевту, сын которого совершил такое ужасное преступление? Я позвоню ему завтра, подумал он, и скажу, что тем не менее по-прежнему доверяю ему.

Его взгляд упал на будильник. Уже полпервого ночи. Ему давно пора спать. Но как теперь заснуть, после всего, что случилось! Итак, вторая бессонная ночь подряд. А завтра контрольная по химии. Плевать, даже если он ее и провалит. В жизни есть дела и поважнее, чем контрольные работы по химии. Или вообще школа. Внезапно у него возникло желание все бросить. Так, как это сделала Марайке.

Марайке. Она поступила правильно. Хотя он и не ожидал, что его мать устроит большой праздник по поводу его ночной вылазки, но что она не увидит в ней ничего хорошего, он тоже не думал. Марайке ясно предсказала ему это и тут же дала объяснение:

«Родители не хотят гордиться тобой, Саша, они хотят гордиться только самими собой. Тем, что они сделали из тебя что-то потрясающее». Таковы были ее слова, и дым сигареты окутал ее лицо, когда она произносила их как нечто само собою разумеющееся.