— Я слышал обрывки, Эйра. Тогда я был уверен, что Совет помогает удержать стаю после смерти отца. Орман стал моим главным советником. Казначей взял на себя родовые списки. Дом Мор предложил архивы и связи. Всё выглядело как поддержка.

— А оказалось поводком.

Он резко посмотрел на неё, но спорить не стал.

Лис вдруг подошёл к стене и коснулся строки со своим именем. Серебро мягко вспыхнуло под его пальцами. Мальчик испугался, но руку не убрал.

— Если я наследник, меня всё равно могут отдать южным?

Эйра присела рядом с ним.

— Пока я здесь — нет.

Он посмотрел на Ровена.

— А если альфа скажет?

Ровен медленно опустился на одно колено перед мальчиком. Для человека его роста и положения это движение выглядело почти невозможным, но он сделал его без театральности. Просто оказался ниже, чтобы Лису не приходилось задирать голову.

— Я не скажу.

Лис недоверчиво прищурился.

— Правда?

— Правда.

— Даже если Совет будет громко сердиться?

Впервые за всё время у Ровена дрогнул уголок рта.

— Особенно тогда.

Лис подумал и серьёзно кивнул, будто заключил договор. Эйра наблюдала за ними, и в груди появилось опасное тепло. Она тут же напомнила себе: один хороший ответ не стирает прошлого. Один жест не возвращает доверие. Но дети видели. И для них это имело значение.

Тайр отошёл к карте.

— Если здесь есть точки, мы можем найти остальных.

— Не сегодня ночью, — сказала Эйра.

— Но скоро.

— Да. Скоро.

— До последней луны, — добавила Мира.

Все посмотрели на неё. Девочка стояла у центрального стола, и серебристые линии на карте отражались в её глазах.

— Я не знаю, откуда знаю, — сказала она тихо. — Но последняя луна — это не полнолуние. Это последняя ночь месяца, когда луна тонкая, почти исчезает. До неё семь ночей.

Семь.

Эйра почувствовала, как это число ударило по ней сильнее, чем любое заклинание. Семь ночей, чтобы понять списки, защитить школу, найти детей, разобраться с Советом, с Виреной, с домом Мор, с Гарсом, с Орманом. Семь ночей — и тех, кто останется снаружи, заберут.

— Тогда начинаем сейчас, — сказала она.

Они переписывали имена до глубокой ночи.

Брана принесла вниз тёплые лепёшки, завернутые в полотенце, и несколько свечей. Спустившись в подземелье, она не стала задавать вопросов сразу. Только остановилась на пороге Комнаты имён, сложила пальцы старым волчьим знаком у груди и тихо выругалась так, что Кай уважительно поднял брови.

— Я знала, что школу не просто закрыли, — сказала она потом, помогая Эйре раскладывать листы. — Но такого не знала.

— А что знали?

Брана помолчала, глядя на стену.

— Когда я служила здесь, учитель Илмар говорил: если старшие роды боятся детских голосов, значит, дело не в детях, а в том, что взрослые слишком много наврали. Потом его увезли в дом Харта для разговора с Советом. Назад он не вернулся.

— Илмар есть на стене? — спросил Кай.

Они нашли его имя не среди детей, а на отдельной узкой плите у входа.

Илмар Роан, хранитель школы. Последний открывший дверь.

Кай долго смотрел на эту строку. Его лицо стало странным, будто он хотел и улыбнуться, и ударить стену кулаком.

— Он был братом моего деда, — сказал мальчик. — Нам говорили, что он предал стаю.

Брана поставила свечу рядом с плитой.

— Он учил детей читать. В глазах Совета это часто одно и то же.

Эйра переписывала имена, пока запястье не заболело. Ровен работал рядом. Это было странно: сидеть с бывшим мужем за одним столом в подземелье школы, которую он отдал ей как наказание, и вместе заносить в списки детей, которых его же Совет пытался стереть. Иногда их пальцы почти сталкивались над бумагами, и каждый раз Эйра отводила руку первой. Не потому, что боялась прикосновения. Потому что не хотела путать общее дело с близостью.

Перемирие — не прощение.

Она повторяла это про себя, когда Ровен молча пододвинул ей новую свечу. Когда снял плащ и набросил на плечи Мире, потому что девочка начала клевать носом прямо над списком имён. Когда придвинул к Тайру ещё один лист, будто признавал за мальчиком право участвовать в разговоре взрослых. Когда выслушал очередную колкость Кая и не оборвал его.

Эйра всё замечала.

Именно это было самым опасным. Не признания, не красивые слова и не обещания изменить прошлое, а поступки — тихие, незаметные, такие, которые невозможно опровергнуть.

Под утро они закончили.

На столе лежали три полные копии списка. Имена, знаки, места, примечания. Всё, что успели увидеть.

Свечи почти догорели.

Лис уснул прямо за столом, положив голову на сложенные руки. Мира дремала рядом, прислонившись плечом к Бране. Даже Кай, до последнего пытавшийся изображать безразличие, начал тереть глаза.

Только Тайр всё ещё держался.

Эйра заметила, что он снова смотрит на имя отца.

— Иди спать, — тихо сказала она.

Мальчик покачал головой.

— Не хочу.

— Потому что боишься проснуться и понять, что это неправда?

Он резко поднял глаза.

Она попала слишком точно.

— Если это правда, — хрипло произнёс он, — значит, отец не бросил меня.

У Эйры защемило сердце.

Вот что мучило его всё это время.

Не только голод.

Не только холод.

Не только запертая кладовая.

Мысль, что отец погиб, оставив его никому не нужным.

— Я думал, он просто выбрал стаю, — сказал Тайр. — А меня нет.

Слова давались ему тяжело. Каждое будто вырывали изнутри.

— Я думал, если бы я был лучше, сильнее… если бы умел обращаться раньше…

Он замолчал.

Эйра подошла и осторожно положила ладонь ему на плечо.

На этот раз мальчик не отстранился.

— Посмотри на меня.

Он поднял голову.

— Ты был ребёнком.

— Всё равно.

— Нет. Не всё равно.

Она дождалась, пока он действительно услышит.

— Взрослые слишком любят перекладывать свои ошибки на детей. Это удобно. Если ребёнок поверит, что виноват сам, ему не придётся задавать вопросы тем, кто виноват на самом деле.

Тайр сглотнул.

— Ты не отвечал за решения Совета. Не отвечал за смерть отца. Не отвечал за ложь, которую тебе рассказывали.

В подземелье стало тихо.

Даже Ровен смотрел на неё внимательно.

Словно эти слова предназначались не только мальчику.

— Ты был ребёнком, Тайр, — повторила Эйра. — И остаёшься им.

Губы мальчика дрогнули.

Он быстро отвернулся.

Но Эйра увидела блеск в его глазах.

И сделала вид, что не заметила.

Иногда достоинство спасают именно так.

Брана осторожно поднялась.

— Нужно уводить детей наверх.

— Я отнесу Лиса, — сказал Ровен.

Лис проснулся почти сразу, когда его подняли на руки.

Сначала испугался.

Потом узнал альфу.

Потом нахмурился.

— Вы большой.

— Есть такое.

— И тяжёлый.

Кай фыркнул.

Даже Тайр не удержался от короткой усмешки.

Ровен вздохнул.

— Спасибо за наблюдение.

— Не за что.

Лис подумал и добавил:

— Но сегодня вы были нормальный.

Эйра прикусила губу.

Брана отвернулась к стене.

Кай согнулся пополам от смеха.

А Ровен впервые за всё время рассмеялся по-настоящему.

Коротко.

Негромко.

Но искренне.

Лис удивлённо посмотрел на него, будто только сейчас понял, что альфы тоже умеют смеяться.

Они поднялись наверх уже на рассвете.

Старая школа встречала их бледным светом нового дня. За окнами туман стелился по двору, деревья стояли неподвижно, угли на месте сгоревшего сарая почти не дымились. Мир выглядел мирным, и именно это показалось Эйре неправильным.

Слишком тихо.

Слишком пусто.

Она остановилась на лестнице.

Входная дверь была приоткрыта.

Совсем немного.

Но вечером Эйра лично закрывала её на засов.

Тайр тоже заметил. Мальчик мгновенно напрягся. Ровен осторожно поставил Лиса на ноги.