Эйра почувствовала, как усталое сердце сжалось мягче.

— А ты что говоришь?

Лис подумал.

— А я говорю, что если вы не зайдёте, я выйду и буду стоять тут.

— Шантажист, — пробормотал Вар у пепелища.

Лис не понял слова, но на всякий случай спрятался за косяк.

Эйра впервые за эту ночь почти рассмеялась. Почти — потому что горло всё ещё болело от дыма, а за спиной стоял Ровен, слишком внимательный, слишком молчаливый.

— Иду, — сказала она.

Но прежде чем вернуться в дом, она всё-таки подошла к пепелищу. Её взгляд зацепился за что-то у обгоревшей стены сарая, рядом с местом, где огонь начался. Маленький кусок ткани застрял на торчащем гвозде. Тёмный, опалённый по краям, но не сгоревший полностью.

Эйра наклонилась и осторожно сняла его.

Ткань была дорогая. Не грубое сукно слуги, не рабочий плащ плотника. Плотная, тонко выделанная, с вышивкой серебристой нитью по самому краю. Огонь съел большую часть узора, но оставшегося хватило, чтобы различить изогнутую ветвь и маленькую птицу с раскрытым крылом.

Эйра уже видела этот знак.

На застёжке дорожного плаща Вирены Мор.

Ровен подошёл ближе. Его взгляд упал на ткань, и лицо сразу стало неподвижным.

— Где ты это нашла?

Эйра медленно выпрямилась, держа обгоревший лоскут двумя пальцами.

— Там, где начался пожар.

Несколько секунд между ними не было ни звука. Даже угли, казалось, перестали шипеть.

— Это герб дома Мор, — сказала Эйра. — Или я ошибаюсь?

Ровен не ответил сразу.

И именно это молчание испугало её сильнее любого признания.

Ровен молчал долго.

Для чужого человека это молчание могло бы показаться обычной паузой: альфа смотрел на опалённый лоскут, взвешивал увиденное, не спешил с выводами. Но Эйра уже успела узнать в нём другую тишину — ту, за которой пряталось не равнодушие, а решение. И сейчас он не решал, виновата ли Вирена. Он решал, сколько правды можно вынести на свет, не обрушив на школу ещё больший удар.

От этого стало холодно.

Огонь за их спинами почти погас. Мокрое пепелище дымилось, пахло горелым деревом, сырой землёй и усталостью. У старой ограды топтались стражники, Вар медленно разгребал обугленные доски, а из кухни доносился слабый звон чашек: Брана поила детей тёплым отваром из сушёных яблок и заставляла их сидеть у печи. Школа выстояла, но ночь будто оставила на её стенах чёрные пальцы.

Эйра держала в руке лоскут ткани с гербом дома Мор и смотрела на Ровена.

— Вы знаете этот знак, — сказала она.

Он поднял глаза.

— Знаю.

— Тогда почему молчите?

Ровен протянул руку, но не забрал ткань. Лишь внимательно осмотрел опалённый край, серебряную нить, остаток вышитой птицы. На его лице не дрогнул ни один мускул, но Эйра увидела, как тяжелее стала линия рта.

— Потому что кусок ткани возле пожара — это улика, — произнёс он наконец. — Но ещё не приговор.

Эйра коротко усмехнулась, хотя смеха в ней не было.

— Как удобно.

— Эйра.

— Нет, Ровен. Сейчас не надо произносить моё имя так, будто вы призываете меня быть разумной. Я стою возле сгоревшего сарая, в котором едва не погибло всё, что мы за день успели собрать для детей. Я видела человека, убегавшего от ограды. Я нашла ткань с гербом вашей невесты там, где начался огонь. И теперь вы говорите мне, что это ещё не приговор.

— Именно поэтому я и говорю. Если я сейчас назову Вирену виновной без допроса и проверки, Совет сделает из этого не расследование, а личную ссору между тобой и моей будущей женой.

Слова «моей будущей женой» ударили неожиданно. Не потому, что Эйра ревновала. Это чувство принадлежало прежней хозяйке тела, той, что ждала Ровена у окон и надеялась, что однажды он всё-таки повернётся к ней по-настоящему. Новая Эйра не хотела этого мужчины. Не имела права хотеть. Слишком свежи были его слова в зале Совета, слишком громко в памяти звучало «не дала стае наследника».

Но всё равно внутри что-то неприятно сжалось.

Не от ревности. От понимания: Вирена всё ещё стояла рядом с властью. Официально. Красиво. Законно. А Эйра, даже с документами на школу и тремя детьми за спиной, оставалась бывшей женой, которую слишком легко представить обиженной.

— Значит, Совет уже выбрал удобную версию, — сказала она.

— Он попытается.

— А вы?

Ровен встретил её взгляд.

— А я видел тебя у огня. Видел детей. Видел следы у ограды. И видел, как Гарс пытался увезти их без приказа, который мог показать. Я не собираюсь закрывать глаза.

— Но и открывать их до конца не торопитесь.

Он помолчал. Эйра ждала ответа, хотя усталость уже тяжестью оседала в теле. Хотелось сесть прямо на мокрую землю, закрыть лицо руками и хотя бы на несколько минут перестать держать себя, детей, школу, этот проклятый лоскут и чужие тайны. Но перед Ровеном слабеть было нельзя. Перед Советом — тем более. А перед Виреной она не опустит голову даже тогда, когда ноги перестанут держать.

— Я торопился уже однажды, — сказал Ровен глухо. — Вчера.

Эйра не ожидала этого. Слова прозвучали не как оправдание и не как просьба. Скорее как признание, от которого ему самому было неуютно.

Она могла бы ответить резко. Сказать, что вчера он не торопился, а спокойно, заранее и при всех разрушал чужую жизнь. Но из кухни донёсся голос Лиса, потом мягкое Бранино ворчание, и Эйра удержалась. Сейчас речь была не об их разводе. Не о старой боли. О детях, которых кто-то хотел либо испугать, либо выгнать, либо заставить школу снова стать пустой.

— Тогда не повторяйте ошибку в другую сторону, — сказала она. — Не защищайте Вирену только потому, что её удобно считать невиновной.

Ровен забрал у неё лоскут. На этот раз его пальцы коснулись её руки совсем коротко, случайно, но Эйра всё равно почувствовала тепло его кожи через холод ночи. Она отступила на полшага. Он заметил. Ничего не сказал.

— Утром будет Совет, — произнёс Ровен. — Не полный круг. Разбирательство при старейшинах. Ты придёшь.

— Я не оставлю детей одних.

— Я пришлю охрану.

— Нет.

Он тяжело выдохнул.

— Эйра, после пожара школа должна быть защищена.

— Защищена — да. Окружена вашими людьми — нет. Дети и так едва не перестали дышать от страха, когда увидели стражников. Если хотите помочь, пусть у ворот дежурят Вар и Нейс, а не вооружённые люди с гербами дома Харта. Плотников дети уже знают.

— Плотники не воины.

— Зато они не напоминают детям тех, кто пришёл их забирать.

Ровен долго смотрел на неё, и Эйра почти физически ощущала, как в нём борются привычка приказать и новое, ещё непрочное понимание, что приказ здесь может разрушить больше, чем исправить.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Вар и Нейс останутся до утра. Двое моих людей будут в лесу, за оградой, вне двора. Дети их не увидят.

Это был компромисс. Не идеальный, но сейчас у Эйры не было сил спорить с каждым камнем.

— И Брана останется, если сама согласится, — добавила она.

— Она уже согласилась. Сказала, что не уйдёт, пока кухня не перестанет пахнуть дымом.

Эйра впервые за ночь почти улыбнулась.

— Значит, Брана мудрее Совета.

— В этом я не сомневаюсь, — тихо ответил Ровен.

Эта фраза прозвучала слишком неожиданно, почти по-человечески. Эйра подняла на него взгляд, но он уже отвернулся к пепелищу и позвал стражника, чтобы передать лоскут в отдельный кожаный мешочек. Улику забрали бережно, без лишних рук, и всё же Эйра проводила её взглядом с тревогой. Пока ткань была у неё, она казалась доказательством. В чужих руках могла стать чем угодно: случайной тряпкой, обрывком старого плаща, ошибкой.

Ровен будто понял её мысль.

— Я не позволю ей исчезнуть.

— Я запомню, что вы это сказали.

— Ты запоминаешь всё, что можно использовать против меня?

— Нет. Только то, что может защитить детей.

Он ничего не ответил, но на этот раз в его молчании не было обиды. Скорее усталое принятие. Может быть, он начинал понимать, что доверие здесь нельзя потребовать по праву альфы. Его придётся собирать по крупицам, как они сегодня собирали воду в ведра, пока горел сарай.