Свой развод Эйра услышала раньше, чем успела понять, в каком теле очнулась.

Сначала был голос. Низкий, ровный, настолько властный, что от него холод проходил по коже быстрее, чем от каменного пола под босыми ступнями. Потом — чужое дыхание вокруг, десятки взглядов, тяжёлый запах мокрой шерсти, дыма и старого дерева. А уже после этого к ней вернулось тело: тонкие пальцы, вцепившиеся в складки тёмного платья, слабость в коленях, боль под рёбрами и странное ощущение, будто грудь сдавили невидимым обручем.

— Брак между мной, Ровеном Хартом, альфой Северной стаи, и Эйрой Солл признаётся расторгнутым.

Слова упали в зал без крика, без гнева, без спешки. Именно поэтому они показались страшнее удара. Человек, стоявший перед ней на возвышении, говорил так, словно не разрушал чью-то жизнь, а зачитывал обычное решение Совета о переносе границ пастбищ.

Эйра моргнула, пытаясь удержать перед глазами огромный круглый зал. Высокие стены уходили вверх, теряясь в полумраке, по балкам тянулись вырезанные волчьи головы, а над местами старейшин висели серебряные знаки родов. В центре, прямо под круглым окном в потолке, стояла она. Одна. Без защиты, без права сделать шаг назад, под взглядами тех, кто уже решил, кем ей быть дальше.

Бесполезной.

Отвергнутой.

Изгнанной.

Эти слова не прозвучали вслух, но Эйра почувствовала их в каждом лице, повернутом к ней. Кто-то смотрел с плохо скрытым любопытством, кто-то с холодным удовлетворением. Женщины в тёмных платьях переговаривались за поднятыми веерами, мужчины старших родов сидели неподвижно, положив ладони на резные подлокотники. У некоторых губы были сжаты так, будто они боялись улыбнуться слишком открыто.

Она не знала этих людей.

Она вообще не должна была знать этого места.

Последнее, что вспыхнуло в памяти, было совсем другим: резкий свет, шум, собственная рука, потянувшаяся вперёд, и чувство падения, будто земля ушла из-под ног. А теперь она стояла в чужом мире, в чужом теле, перед мужчиной, которого тело узнавало раньше разума.

Ровен Харт.

Имя поднялось из глубины памяти не её голосом и не её мыслью, а каким-то обрывком боли, застрявшим в сердце прежней хозяйки тела. Муж. Альфа. Тот, кого Эйра Солл когда-то ждала по вечерам у окна, оправдывала перед слугами, защищала перед старшими и любила так тихо, что этой любви, кажется, никто никогда не заметил.

Он был высоким, широкоплечим, с тёмными волосами, убранными от лица, и серыми глазами, в которых не дрогнуло ничего, когда он смотрел на свою жену. На бывшую жену. В нём чувствовалась сила, не требующая доказательств. Такие мужчины не повышали голос, потому что привыкли, что зал стихает сам. Такие протягивали руку — и судьбы других людей ложились им на ладонь, как вещи, которыми можно распоряжаться.

Справа от него стояла женщина в светлом платье цвета утреннего тумана. Она была красива той спокойной, безукоризненной красотой, которая казалась частью дорогого обряда: гладкие волосы, тонкая шея, мягкая улыбка, руки, сложенные у пояса. Вирена Мор. Это имя тоже пришло из чужой памяти, и вместе с ним — горькое узнавание. Та самая. Гостья, советница, «друг стаи», чьё присутствие в доме Харта с каждым днём становилось всё естественнее, пока законной жене не осталось места даже в разговоре.

Вирена смотрела на Эйру почти сочувственно. Именно это почти заставило Эйру стиснуть зубы.

— Решение принято с согласия Совета? — спросил один из старейшин. Его голос был сухим, похожим на шелест старого пергамента.

— Согласие Совета получено, — ответил Ровен.

— Причина расторжения подтверждена?

По залу прошёл тихий, жадный шорох. Эйра почувствовала, как тело напряглось, будто знало, какой удар последует. Ей захотелось отступить, прикрыть грудь руками, исчезнуть за чьей-нибудь спиной, но позади была только пустота, а вокруг — круг людей, собравшихся посмотреть, как женщину лишают имени, дома и последней опоры.

Ровен чуть повернул голову, и его взгляд остановился на ней. В этом взгляде не было ненависти. Возможно, прежней Эйре от этого было бы ещё больнее. Ненависть хотя бы означала, что она оставила след. А он смотрел спокойно, сдержанно, почти устало, словно их брак действительно был ошибкой, которую наконец исправили.

— Эйра Солл не дала стае наследника, — произнёс он. — Она не смогла принять обязанности хозяйки рода и не стала опорой для дома Харта. Я не вижу смысла сохранять союз, который давно существует только на бумаге.

Где-то слева кто-то тихо втянул воздух. Несколько женщин склонили головы друг к другу, и их шёпот, быстрый и колючий, скользнул по залу. Эйра не разобрала слов, но прежняя память услужливо подсказала, что говорили они наверняка о ней. О том, как долго альфа терпел. Как мягко с ней поступил. Какой позор — быть женой альфы и не родить ему будущего вожака.

Будущего вожака.

Внутри всё болезненно сжалось, но уже не только от чужой боли. В эту минуту Эйра окончательно поняла: её не просто занесло в странный мир. Её поставили в центр чужой казни, только вместо меча использовали слова, закон и равнодушие тех, кто считал себя правомочным решать, имеет ли женщина ценность.

Она должна была заплакать. Наверное, прежняя Эйра заплакала бы. Память тела ещё хранила привычку опускать глаза, уступать, молчать, извиняться за то, в чём не была виновата. Но новая Эйра, та, что очнулась посреди Совета и ещё не успела принять правила этого мира, вдруг ощутила в себе упрямое, горячее сопротивление.

Если они ждут слёз, они их не получат.

Она медленно разжала пальцы, которые мяли платье, и заставила себя выпрямиться. Спина отозвалась усталой болью, но это только помогло удержаться на ногах. Эйра подняла подбородок и посмотрела на Ровена прямо.

Зал заметил это движение. Шёпот стал тише.

— Мне позволено говорить? — спросила она.

Собственный голос прозвучал непривычно. Ниже, мягче, чем она ожидала, но в нём не было дрожи, которой так хотели окружающие.

Один из старейшин нахмурился, будто само её желание открыть рот нарушало порядок церемонии.

— По обычаю отвергаемая жена может произнести последнее слово, — сказал он. — Если это слово не оскорбит Совет и альфу.

Вирена едва заметно опустила ресницы. Уголки её губ дрогнули, словно она заранее знала, что Эйра не сумеет сказать ничего достойного.

Эйра перевела взгляд на неё, потом снова на Ровена. Ей хотелось задать десятки вопросов. Кто она? Почему оказалась здесь? Что сделали с настоящей Эйрой? Почему все так уверены, что отсутствие ребёнка — только её вина? Но каждый из этих вопросов выдал бы растерянность, а растерянность в этом зале тут же превратили бы в доказательство её слабости.

Поэтому она выбрала другое.

— Я услышала решение альфы, — произнесла Эйра. — Услышала Совет. Услышала причину, которую вы сочли достаточной, чтобы растоптать женщину перед всей стаей.

В зале кто-то глухо кашлянул. Старейшина резко подался вперёд.

— Следи за словами, Эйра Солл.

— Я слежу, — спокойно ответила она, хотя сердце стучало так сильно, что ей казалось, его слышат все. — Именно поэтому говорю только то, что вижу. Меня не позвали для разговора. Меня не спросили, что я думаю. Меня поставили в центр зала и объявили обузой так, будто я вещь, которую возвращают за ненадобностью.

Лицо Ровена не изменилось, но в его глазах мелькнуло что-то внимательное. Может быть, он впервые за долгое время действительно её слушал.

Вирена шагнула чуть ближе к нему, и это движение было почти незаметным. Почти. Эйра уловила его, как улавливают в тишине тихий скрип двери.

— Эйра, — мягко сказала Вирена, и от этой мягкости захотелось вымыть руки в ледяной воде. — Никто не хотел причинить тебе лишнюю боль. Совет лишь оформляет то, что давно стало очевидным. Иногда нужно принять правду с достоинством.

Вот оно. Сочувствие, в котором под тонким слоем благопристойности пряталось торжество.