Она повернулась к нему.

— Что?

— Сначала нужно понять, что означает последняя луна. Сколько у нас времени. Кто имеет доступ к этим сведениям. Нельзя просто броситься искать детей по всей стае, не зная, кто за этим стоит.

— Нельзя и стоять здесь, рассуждая, пока их забирают.

— Я не предлагаю стоять.

— Тогда что вы предлагаете?

Ровен посмотрел на список. Свет фонаря лег на его лицо, подчёркивая усталость у глаз. В подземелье он казался не меньше, а тяжелее, чем наверху: не альфой на возвышении, а человеком, которого прижала к стене правда о собственной слепоте.

— Записи нужно переписать. Все имена. Все знаки. Потом я заберу копию в дом Харта и потребую открыть закрытые архивы.

— Нет.

Он медленно перевёл взгляд на неё.

— Нет?

— Оригиналы остаются здесь. Копию я дам только после того, как сама сделаю вторую. И дети не покинут школу.

— Я не говорил, что заберу детей.

— Пока не говорили.

Он сжал челюсть. Кай хмыкнул, но тут же замолчал, когда Ровен повернул голову.

Эйра устала. Плечи болели, глаза саднило после бессонной ночи и дыма, сердце всё ещё не отпустило страх пожара. Но именно поэтому она не могла позволить ему решить всё по привычке. Ровен мог быть честнее, чем вчера. Мог начать видеть. Мог даже пытаться исправить. Но он оставался альфой, воспитанным в мире, где детей передавали «под защиту» и забывали спросить, хотят ли они этого.

— Я покажу вам записи, — сказала она, выбирая каждое слово. — Помогу переписать. Позволю проверить камень и знаки. Но это не значит, что я отдаю вам право распоряжаться ими через мою голову.

— Ты мне не доверяешь.

— Нет.

Он будто ожидал ответа, но не такой прямоты. Мира вскинула глаза, Лис замер, Тайр повернулся к ним.

Эйра выдержала взгляд Ровена.

— Я могу временно идти с вами в одну сторону, если это защитит детей. Я могу признать, что сегодня вы делаете больше, чем вчера. Но доверие — это не приказ и не должность. Вы потеряли его до того, как я вообще поняла, что оказалась в этом мире.

Ровен молчал. В его глазах мелькнула боль — настоящая, некрасивая, не предназначенная для зрителей. Прежняя Эйра, наверное, кинулась бы смягчить сказанное. Новая не стала. Рана, прикрытая красивыми словами, всё равно оставалась раной.

— Значит, перемирие, — произнёс он.

— Перемирие.

— Ради детей.

— Только ради них.

Она видела, как он принял это. Не легко. Но принял.

Кай вдруг кашлянул.

— Если вы закончили смотреть друг на друга так, будто сейчас кто-то кого-то укусит, может, прочитаем остальное? Там, кажется, есть не только имена.

Тайр посмотрел на него с возмущением. Лис, несмотря на страх, тихо фыркнул. Мира даже почти улыбнулась. Эйра неожиданно почувствовала благодарность к этому худому злому мальчишке: он не дал подземелью стать слишком торжественным и страшным.

— Показывай, — сказала она.

Кай подошёл к центральному столу. На первый взгляд это был просто тяжёлый деревянный стол, потемневший от времени, с вырезанными по краю волчьими лапами. Но теперь, когда дверь открылась, поверхность словно ожила. Под пылью проступили тонкие линии, складываясь в карту стаи. Северная река. Дом Харта. Нижняя слобода. Западный лес. Старая школа. Южные дороги. У некоторых мест рядом с названиями мерцали маленькие серебряные точки.

— Это они? — спросила Мира.

Кай провёл пальцем над одной точкой, не касаясь стола.

— Возможно. Дед говорил, что школа зовёт своих. Только раньше она спала, а теперь…

— Теперь проснулась, — закончил Лис шёпотом.

Серебристая точка у нижней слободы вспыхнула ярче. Потом ещё одна — у мельничного оврага. Третья — возле дальнего пастушьего двора. Эйра почувствовала, как у неё перехватило дыхание.

Не легенда.

Не образное выражение.

Дети действительно были где-то там.

— Сэла, дочь младшего рода Мерн, — прочитал Ровен у стены и посмотрел на карту. — Род Мерн служит при старой мельнице. Их девочка пропала прошлой зимой. В списках значилось, что её забрали родственники матери.

— А на самом деле? — спросила Эйра.

— Теперь я не уверен ни в одном списке.

Это было сказано тихо, но тяжесть этой фразы ощутили все. Ровен, альфа Северной стаи, признал: бумаги, которыми управляли люди вокруг него, больше не были правдой.

Тайр подошёл к стене с именами и, не спрашивая, начал читать. Сначала губами, потом вслух.

— Орин, сын безземельной линии. Сэла, дочь младшего рода Мерн. Кай из изгнанной ветви Роан. Веста… — он запнулся. — Здесь написано: Веста, спрятанная у дома Мор.

Эйра медленно повернулась к нему.

Ровен шагнул ближе.

— Прочитай ещё раз.

Тайр провёл пальцем рядом со строкой, не касаясь серебра.

— Веста, спрятанная у дома Мор. Знак певчей крови.

В комнате стало холоднее, хотя это было невозможно. Дом Мор. Вирена. Слухи. Плащ у пожара. Архивы по боковым линиям. И теперь ещё имя ребёнка, спрятанного у её рода.

Мира прижала ладонь к губам.

— У Вирены есть ребёнок?

— Не обязательно у неё, — сказал Ровен, но голос его стал глуше. — У дома Мор много владений.

— И много запертых дверей? — спросила Эйра.

Он посмотрел на неё, но не возразил.

Кай снова склонился над картой.

— Если точка у дома Мор не горит, значит, ребёнок далеко или закрыт от школы. Дед говорил, некоторые имена можно заслонить.

— Чем?

— Печатью старших родов.

Эйра почувствовала, как всё складывается и одновременно становится страшнее. Дети с сильной кровью. Старшие роды. Совет, которому выгодно знать, кто где находится. Альфы, которых можно направлять, скрывая от них будущих наследников, хранителей, знаки, живую силу стаи.

— Зачем? — спросила она. — Зачем скрывать детей, если они могут быть силой стаи?

Ровен долго смотрел на стену с именами. Потом медленно произнёс:

— Потому что сильная кровь — это право. Право голоса, право защиты, иногда право наследования. Если такие дети растут под контролем Совета, Совет решает, кого поднять, кого сломать, кого объявить опасным, кого спрятать до нужного времени. Альфа думает, что управляет стаей, а на деле получает только тех наследников и советников, которых ему позволили увидеть.

Тайр вдруг побледнел.

— Моего отца поэтому убили?

Слово прозвучало в комнате слишком громко.

Ровен повернулся к мальчику. Эйра увидела, как на его лице промелькнула тень, о которой он, возможно, не говорил годами.

— Эден погиб на зимней границе, — сказал он.

— Так говорили.

— Да. Так говорили.

— А правда?

Ровен закрыл глаза на одно короткое мгновение. Когда открыл, в них уже не было прежней уверенности.

— Мой отец тоже погиб после зимней границы.

Эйра тихо вдохнула.

Ровен говорил медленно, будто доставал слова из места, куда давно запретил себе смотреть.

— Тогда я был младше. Ещё не альфа. Мой отец вернулся с севера злым и молчаливым. Несколько дней спорил с Советом, запирался в архиве, требовал привести каких-то детей из младших родов. Я слышал обрывки. Он говорил, что стаю держат за горло через кровь, которую прячут. Потом был выезд к дальним заставам. Официально — проверка границы. Он не вернулся.

В подземелье стало очень тихо.

— А Эден? — спросил Тайр.

— Эден был с ним в последние недели. После смерти моего отца он пытался передать мне какие-то бумаги, но Совет сказал, что это старые военные отчёты. Через месяц Эден погиб на зимней границе.

Тайр смотрел на Ровена, и в его лице детская боль боролась с чем-то более страшным: пониманием, что смерть отца могла быть не подвигом на границе, а частью чужой зачистки.

Эйра подошла к мальчику ближе. Не обняла, только встала рядом, чтобы он мог опереться, если захочет. Он не опёрся, но и не отодвинулся.

— Значит, ваш отец пытался защитить таких детей, — сказала она Ровену.

— Возможно.

— Не возможно. Вы сами это слышали.