И Вирена.

Она стояла у окна в тёмно-синем платье, без дорожного плаща, с гладко убранными волосами. На её лице лежала бледность бессонной ночи, но выглядела она не виноватой, а оскорблённой. Мягко оскорблённой. Так, чтобы каждому захотелось защитить её от грубых обвинений.

Эйра почти восхитилась мастерством.

Вирена подняла глаза, и на миг их взгляды встретились. Ночной ненависти больше не было. Только печаль, усталость и ровно столько обиды, сколько нужно женщине, которую «несправедливо подозревают».

— Эйра, — сказала она тихо. — Я рада, что ты не пострадала.

Эйра остановилась в центре зала.

— Как и сарай?

Кто-то из старейшин резко вдохнул. Вирена вздрогнула, очень красиво, почти незаметно, и опустила ресницы.

— Я понимаю, что ты потрясена. После такого испуга легко видеть врагов там, где их нет.

Эйра посмотрела на Ровена. Он стоял рядом с местом альфы, но пока не садился. Лоскут ткани в кожаном мешочке лежал на столе перед писцом.

— Начнём, — сказал он.

Казначей тут же поднялся.

— Альфа, прежде всего должен заявить: действия Гарса были чрезмерны, но связаны исключительно с неясностью положения детей. Документы о передаче школы госпоже Эйре не содержали прямого указания на детей, временно находившихся там по старому распоряжению…

— По чьему распоряжению? — перебила Эйра.

Казначей неприятно моргнул.

— Я не закончил.

— А я не люблю, когда детей называют приложением к зданию.

Орман постучал пальцами по подлокотнику.

— Эйра Солл, ты приглашена сюда как свидетельница, а не обвинитель.

— Я хозяйка школы, где был поджог. И взрослый человек, который вынес детей из запертой кладовой. Если это делает меня неудобной свидетельницей, придётся потерпеть.

Вирена тихо вздохнула. Очень вовремя.

— Никто не спорит, что ты проявила участие, — сказала она. — Но, Эйра, давай будем честны. Ты пережила тяжёлый развод. Вчера ты потеряла положение, дом, имя. Ночью рядом с тобой проявился древний знак, который мог повлиять на чувства. А потом случился пожар. Разве нельзя допустить, что ты увидела мой герб там, где был просто похожий узор?

— Можно. Поэтому я и принесла ткань.

Писец развернул лоскут на светлой доске. В зале стало тише. Опалённый край, серебристая нить, изогнутая ветвь, птица с раскрытым крылом. Герб дома Мор.

Один из старейшин кашлянул.

— У дома Мор много слуг. Ткань могла принадлежать кому угодно.

— Слуги дома Мор носят дорогую вышивку серебряной нитью? — спросила Эйра.

Вирена подняла голову. Глаза у неё блестели, но слёз не было.

— У меня пропал дорожный плащ, — сказала она.

Ровен медленно повернулся к ней.

— Когда?

— Вчера вечером. После возвращения от школы. Я решила, что его унесли по ошибке со свёртками. Не стала говорить, потому что всем было не до потерянного плаща.

Эйра почувствовала, как внутри всё неприятно сжалось. Конечно. Объяснение было готово. Не слишком идеальное, но достаточное, чтобы посеять сомнение.

— Как удобно, — сказала она.

Вирена побледнела сильнее.

— Ты правда думаешь, что я могла поджечь сарай с детьми рядом?

— Я думаю, что кто-то пришёл ночью к школе, где находятся дети, которых Совет пытался спрятать. Этот кто-то оставил ткань с твоим гербом и убежал к лесу. А ещё я думаю, что слухи о «опасной школе» пошли от служанки дома Мор ещё до пожара.

— Слухи? — Вирена горько улыбнулась. — Эйра, вся стая говорит о знаке. Разве мой дом виноват, что люди боятся древней силы? Или ты хочешь запретить им говорить?

Орман поднялся.

— Достаточно. Мы видим очевидное: прямых доказательств вины госпожи Вирены нет. Есть обрывок ткани, происхождение которого можно объяснить, и слова женщины, которая находится в тяжёлом эмоциональном положении после расторжения брака. Совет не может принимать решения на основании ревности.

Ревности.

Вот оно.

Слово было брошено не громко, но точно. Оно сразу изменило смысл всего: поджог стал не нападением, а сценой между бывшей и будущей женой. Дети исчезли за удобной женской ссорой. Школа превратилась в декорацию. Вирена — в жертву подозрений.

Эйра почувствовала, как зал качнулся от ярости, но не позволила себе повысить голос. Именно этого они ждали.

— Старейшина Орман, — сказала она медленно. — Если бы я ревновала, я пришла бы сюда говорить о Ровене. Но я говорю о детях, которых прятали, о смотрителе Гарсе, о пропавших списках, о поджоге и о знаке, который вы вчера узнали у моих ворот.

Орман застыл.

Ровен посмотрел на него.

— Узнал? — спросил он.

Вирена резко перевела взгляд на старейшину, но тот уже не мог отступить без следа.

— Я предположил, — сухо сказал Орман. — Древние линии имеют множество знаков.

— Вы сказали Вирене, что школа пробудила линию первых альф, — продолжила Эйра. — И что если дети признают меня хозяйкой, Совет не сможет просто забрать их. Это были ваши слова.

В зале стало так тихо, что стало слышно, как царапает пером писец, не решаясь остановиться.

Ровен шагнул к Орману.

— Ты это сказал?

Старейшина молчал. Вирена вдруг вмешалась:

— Он был потрясён. Мы все были. Эйра, зачем ты выворачиваешь каждую фразу так, будто вокруг заговор?

— Потому что вокруг детей действительно заговорили слишком много людей, которые раньше делали вид, что их не существует.

Эйра повернулась к Ровену.

— Вы хотели расследование. Начните не с Вирены. Начните со списков. Кто вычеркнул Тайра и Лиса? Кто распорядился держать Миру до первой луны? Кто назначил Гарса? Кто решил, что дети должны ждать решения Совета в запертой кладовой? И кто вчера первым назвал школу опасной?

Ровен смотрел на неё, и в его лице снова боролось слишком многое: долг, власть, злость на Совет, раздражение на неё, вина перед детьми, недоверие к Вирене, которое он ещё не хотел назвать вслух. Он действительно оказался между двумя женщинами, но не так, как хотели представить старейшины. Не между бывшей и будущей. Между красивой ложью, которую удобно оставить, и неприятной правдой, которая требовала разрушить привычный порядок.

— Гарса привести, — сказал он наконец.

Казначей побледнел.

— Альфа, он задержан и ещё не…

— Привести.

Когда Гарса ввели, он выглядел хуже, чем ночью: помятый, злой, с запавшими глазами. Но едва увидел Вирену, тут же отвёл взгляд. Эйра заметила. Ровен тоже.

Допрос был коротким и тяжёлым. Гарс пытался ссылаться на казначея, казначей — на старые распоряжения, Орман — на необходимость скрыть «нестабильную силу» до первой луны. Имя Вирены не звучало. Никто не произносил его прямо. Но вокруг неё словно выстраивали стену из недомолвок.

— Кто сказал тебе приехать за детьми в ночь после знака? — спросил Ровен.

Гарс молчал.

— Казначей?

— Я действовал по своему разумению.

— У тебя его недостаточно, чтобы решиться без приказа.

В зале кто-то неловко кашлянул. Эйра впервые за всё утро увидела, как у Вирены напряглись пальцы.

Гарс поднял голову.

— В нижней слободе говорили, что школа опасна. Я решил, что детей нужно увезти до беспорядков.

— Кто говорил?

— Все.

— И всё же началось откуда-то.

Гарс снова опустил глаза.

Вирена шагнула вперёд.

— Ровен, ты допрашиваешь его так, будто он враг стаи. Он служил казначею много лет. Да, он ошибся. Да, был груб. Но неужели теперь каждый, кто испугался знака, станет преступником?

Голос её дрогнул на последнем слове. Красиво. Достаточно, чтобы двое старейшин смягчились лицом.

Ровен посмотрел на неё.

— Я сам решу, кто станет преступником после проверки.

Вирена замерла, будто он ударил её не словом, а холодом.

— Ты мне не веришь?

Вопрос прозвучал тихо, почти интимно, и оттого особенно неуместно в зале. Эйра отвернулась к окну, чтобы не видеть, как прежняя власть Вирены пытается вернуть себе место. Ей не хотелось знать, что ответит Ровен. И одновременно хотелось слишком сильно.