Наши взгляды встретились над головами учеников всего на секунду и не дольше, чем положено коллегам... но в этой секунде промелькнуло столько всего, что у меня бешено забилось сердце.

- Добрый день, Ангелина Андреевна, - произнес он, поравнявшись со мной.

Его голос звучал по-директорски ровно, не давая окружающим ни единого шанса зацепиться за фальшь.

- Здравствуйте, Евгений Александрович, - ответила я, стараясь подражать его безупречному тону.

- Зайдите ко мне в конце перемены. Пришли бумаги из управления, нужно подписать приказ по патронажу и ознакомиться с графиком проверок.

- Хорошо, я буду.

Когда позже я постучала в массивную дверь приемной, секретарь Гаранина, Вера Михайловна - женщина средних лет с цепким взглядом, недавно вернувшаяся из отпуска, - на секунду оторвалась от монитора.

- Ангелина Андреевна? Проходите, Евгений Александрович просил вас не задерживать.

Я кивнула и шагнула в кабинет, оставив дверь приоткрытой. В школе это было негласным правилом безопасности: чем меньше тайн за закрытыми дверями, тем меньше поводов для доносов Шипицыной.

Гаранин сидел за своим огромным столом, заваленным папками, и свет из окна падал на его резкие скулы, делая лицо графично-красивым. Он чуть повернул голову, когда я подошла.

- Садитесь, Ангелина Андреевна. Вот приказ.

Он пододвинул мне стопку листов, и я села на край стула, чувствуя, как в приоткрытую дверь доносятся приглушенные звуки работающего принтера в приемной. Эта близость постороннего человека заставляла держать спину прямо и строго напоминать себе о субординации.

- Подпишите в трех экземплярах, - произнес Гаранин, пристально глядя на меня.

Когда я потянулась за ручкой, наши пальцы соприкоснулись всего на миг, но вместо того чтобы отодвинуться, он вдруг накрыл мою ладонь своей, чуть сильнее прижав к полированной поверхности стола. Это было настолько уверенное и собственническое движение, что у меня перехватило дыхание. Мы говорили о сроках сдачи отчета, а в этот момент через прикосновение передавалось то, что нельзя было произнести вслух под присмотром Веры Михайловны

- Спасибо, ознакомилась, - выдохнула я, чувствуя, как по коже пробежали электрические искры от этого секундного контакта, и осторожно оглнулась в сторону приемной, но секретарь продолжала сосредоточенно что-то печатать.

- Всего доброго, Ангелина Андреевна, - официально произнес Гаранин, возвращая маску директора, как только в приемной стих шум принтера. - Работайте.

Я вышла из кабинета на ватных ногах.

В субботу школа опустела быстро, но я по обыкновению задержалась, дописывая журналы и собирая стопки тетрадей. Класс был залит мягким светом уходящего дня, когда дверь тихо скрипнула, и на пороге появился Гаранин. Он пришел за Ромой, который застрял в библиотеке, но на этот раз не спешил уходить.

- Феликс идет на поправку, - сказала я, не поднимая глаз от тетрадей, хотя всё внимание было сосредоточено на нем.

- Я знаю. Я заезжал к вам сегодня утром, когда ты уже была в школе.

Я замерла с ручкой в руке и медленно подняла голову.

- Ты… заезжал? Без предупреждения?

- Привез детям новую приставку и пару джойстиков, чтобы не скучали в четырех стенах. Ну и проверил, как там лодыжка.

Гаранин подошел ближе и прислонился плечом к оконной раме. На его губах появилась редкая улыбка, которую он позволял себе только наедине со мной.

- И как лодыжка? - попыталась я вернуть себе самообладание, хотя внутри всё трепетало.

- Заживает как на собаке. Твои методы ухода работают безотказно.

- Рада слышать.

- Привыкай, Лина, - он вдруг понизил голос, и в нем прорезались хриплые нотки. - Я теперь буду часто появляться в твоей крепости. Нужно следить за подопечным… и за его опекуншей.

Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и я поняла, что весь наш план с субординацей сейчас снова трещит по швам.

- Евгений Александрович...

- Но эти выходные мы проведем иначе, - продолжил он приглушенно, глядя мне прямо в глаза. - Хватит мне таскаться в твою двушку. Рома сегодня все уши прожужжал, требует ответного визита. Да и я хочу наконец увидеть тебя у себя.

- Ты приглашаешь нас к себе? - понизила я голос до шепота, чувствуя, как внутри всё сладко сжимается от неопределенности.

Гаранин небрежно заложил руки за спину, не спеша отвечать, и я невольно засмотрелась на то, как натянулась ткань его пиджака на широких плечах. Он прищурился, глядя на меня с собственнической полуулыбкой.

- Завтра в одиннадцать утра заберу вас с Сашкой, - произнес он. - Пора заканчивать с этими партизанскими вылазками, Лина. Хочу видеть тебя в своем доме без оглядки на соседей и дурацкие правила. - Он на секунду отвел взгляд к двери, проверяя обстановку, а затем снова вернулся к моему лицу. Его глаза потемнели. - И не делай такое испуганное лицо, - добавил он тише, и я почти физически ощутила тепло его голоса на своих губах. - Я не кусаюсь. По крайней мере, пока Ромка и твоя Сашка будут рядом.

Он протянул руку и коротким формальным жестом поправил папку на краю стола, но при этом кончики его пальцев намеренно мазнули по моему запястью.

У меня перехватило дыхание.

​- А как же... субординация? - едва слышно выдохнула я, глядя на его пальцы, которые всё еще касались моей кожи. - Мы же сами решили, что это наша единственная защита.

​Гаранин медленно убрал руку и выпрямился, возвращая себе непробиваемо-холодный вид, который он обычно демонстрировал на педсоветах, и этот резкий переход от мягкой интимности к официальной дистанции заставил меня поежиться.

Он хмыкнул и направился к выходу, но остановился в дверях и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

- Вообще-то... это была паршивая идея. Моя выдержка в рамках этой чертовой субординации заканчивается ровно в тот момент, когда ты закрываешь за собой дверь школы. До завтра, Лина.

Глава 32. Полезный Феликс

В субботу утром я проснулась от странного звука.

Сначала спросонья ничего не поняла, потому что в квартире вроде было тихо, если не считать Сашкиного сопения за стенкой и обычного шума дождя за окном… но что-то было точно не так. И только когда я прислушалась, до меня дошло, что на кухне кто-то гремит посудой, и гремит очень аккуратно, будто опасаясь нас разбудить.

Натянув халат, я на цыпочках пошла на шум и с удивлением остановилась на пороге кухни.

Возле раковины стоял Феликс в моей старой футболке, которая болталась на нём как парус, и сосредоточенно тёр губкой сковородку, которую я вчера вечером замочила, потому что у меня не было сил скрести пригоревшую яичницу. Рядом на столе уже дымились свежезаваренным чаем целых три кружки.

- Феликс? - спросила я хриплым спросонья голосом. - Ты сколько уже не спишь?

Мальчишка вздрогнул и обернулся с выражением такой растерянности и робкой вины, словно я застала его за кражей ценного фарфора, а не за мытьём посуды.

- Я рано проснулся, - буркнул он, отводя глаза. - Не спится просто. Вы не беспокойтесь, я тихо. Просто хотел помочь.

- Помочь?

Я посмотрела на сковородку. Такой идеально чистой и блестящей я ее не видела с момента самой покупки покупки, честное слово. Рядом на сушилке уже стояли три не менее чистенькие тарелки, две кружки и моя любимая ложка с погнутым черенком.

- Ты всё это помыл? - уточнила я, хотя ответ был очевиден.

- Ага, - чуть успокоившись при виде моего восхищенного лица, Феликс небрежно пожал плечами и взялся за чайник. - Чайник тоже вскипятил. Вы пьёте с мятой, я нашёл. И для Сашки я пакетик фруктовый положил, она вчера такой пила.

Я прислонилась плечом к косяку, внезапно ощутив себя неловко лишней на собственной кухне. Этот мальчишка, который ещё неделю назад боялся смотреть мне в глаза, сейчас уверенно ориентировался в моих шкафчиках и знал, где лежат пакетики с мятой. Да еще и умудрился ничего не разбить в полутёмной кухне в семь утра субботы.