Он кивнул.

- Тогда смазку я вам добавлю, чтобы не встали снова. А ремешок - ваш фронт работ.

Он вынул крошечный флакон, капнул каплю масла в механизм и снова закрыл крышку. Звук сразу стал мягче и увереннее. Я поблагодарила, расплатилась и спрятала находку в карман пальто.

- Берегите их, - напоследок сказал мастер. - Старые вещи живут дольше, если их любят.

Когда мы вышли наружу, улица всё ещё дышала вечером, и домой я вернулась с чувством глубокого удовлетворения, уже прикидывая дальнейшие действия.

Саша сняла куртку, помыла руки и устроилась за столом с чашкой какао. Я зажгла маленькую лампу и положила перед собой ремешок. Он был старый, кожаный, с вытертыми краями, но всё ещё крепкий. Только одна петелька держалась на честном слове.

- Мам, ты правда сама починишь? - спросила Саша.

- Конечно, - ответила я. - Игла, нить, немного терпения... и дело в шляпе.

- А зачем? - не унималась она. - Можно ведь купить новый.

Я чуть помедлила.

- Иногда нельзя. Иногда именно этот ремешок важнее, чем все новые. Потому что кто-то тебе его дал, когда ты ещё не знал, что такое «потерять».

Саша кивнула и замолчала, с любопытством наблюдая за мной.

Я села за стол, вздохнула и достала иголку с чёрными нитками. Кончик никак не хотел пролезать в ушко, несколько раз приходилось ловить его заново, смачивать и щуриться. Но я всегда любила заниматься шитьем на досуге. Шить - это вообще как-то… честно. Не заклеить, не закрасить, не прикрыть сверху - а именно взять и скрепить по-настоящему. Пусть видно, где лопнуло, где болело, но зато теперь держится. Значит - живо. Значит, ещё нужно.

Кожа на ремешке была старая, потрескавшаяся, и не поддавалась с первого раза. Я ткнула поуверенней - и, честно говоря, мне это даже понравилось. В этом было что-то… успокаивающее. В смысле: вот, Лина, ты можешь починить хотя бы это. Хоть что-то.

А потом... ну конечно же!.. в голову полез он. Гаранин.

Как будто только и ждал, чтобы я немного расслабилась.

Всплыл, как холодный айсберг посреди этого уютного вечера. Его лицо - мужественное и жесткое, как из гранита. Ни одной лишней эмоции, всё под контролем. Взгляд - такой, словно может просвечивать тебя встроенным рентгеном: и не спрятаться, и не выкрутиться. Всё по делу, всё на результат.

С ребёнком он, подозреваю, такой же. Без лишних сантиментов. Без «а как ты себя чувствуешь, малыш?» Сказал: «Ты неправ» - значит, неправ. Неважно, почему ты дернулся. Неважно, боялся ты или защищался. Всё остальное - слабость. А слабость он, похоже, из коридора выгоняет. На мороз.

И вот пока я штопала, мне вдруг подумалось: а как он ведет себя с женщинами?

Вот приходит домой. Там - кто? Жена? Подруга? Или просто кто-то, кто рядом... например, та директриса детдома, про которую надменно намекала завуч... Так и напрашивается в воображение картинка, как он даже в постели раздает ей команды так же прямолинейно и бесчувственно, как на работе: «Наклонись. Раздвинь ноги. Я закончил. Вопросы есть? Вопросов нет. Свободна!»

Я чуть не укололась от собственного смешка.

Вот он какой, наш хищный директор. Стратег. Прагматик. Эффективный управленец под слишком тесной ему шкурой педагога. Всегда при костюме, всегда при команде. И всегда уверен, что на шаг впереди. Вот только в тех делах, где нужно чувствовать, он почему-то плетётся в хвосте. С собственным сыном - и в хвосте. То есть по сути там, где надо бы стать ближе, он делает шаг назад. Удобно, безопасно и холодно.

И мальчик… да конечно он это чувствует. Даже если молчит, даже если играет в «не при делах». Чувствует. Потому что дети вообще всё чувствуют. Особенно то, что им не договаривают.

Я шила уже медленнее. Кожа больше не сопротивлялась, нитка ложилась мягче. Как будто ремешок сам соглашался на починку. Он был старый, но живой. И, если подумать, в этом вся суть.

Починенное - это ведь не испорченное. Это - любимое.

И вот так, между делом, я зачем-то вдруг подумала: а что, если директор всё-таки не всегда такой? Что если у него тоже внутри что-то когда-то порвалось, и он просто не умеет это штопать?

…Господи, Лина, заткнись и дошивай уже без этих вот опасных мыслей!

Я закончила штопку, закрепила нитку, срезала лишнее и разгладила ремешок пальцем. Теперь он выглядел почти как раньше. Не идеально, но крепко. По‑настоящему.

Саша зевнула, потянулась, направилась к ванной, но на пороге вдруг обернулась:

- Мам… А если он обидится, что ты их починила без спроса? Может, он не хотел.

Я улыбнулась.

- Тогда я просто скажу ему, что они сами попросили. Тикают же - значит, не против.

Глава 12. Неловкий союз

Утро выдалось какое-то ленивое, серое, с запахом мокрого асфальта и школьной столовки. Дети носились по коридорам, как маленькие ураганы, а я старалась никого не сбить своей сумкой и мысленно повторяла: сегодня всё спокойно, сегодня я просто верну часы мальчику и пойду пить кофе.

Просто. Верну. Часы.

Как будто я могла в этой школе сделать хоть что-то просто.

Я видела Рому издалека - он шёл вдоль стены, с таким пасмурным, почти похоронным видом, будто ищет клад, но заранее знает, что кто-то уже выкопал его раньше. Наклонялся, заглядывал под батареи, в ящики с обувью, потом замирал, сжимая кулаки. Маленький упрямец, не желающий ни у кого просить помощи.

А рядом с ним неожиданно обнаружился директор Гаранин.

Он шёл чуть позади, держа руки в карманах, и лицо у него было такое же мрачное, как и у сына. К счастью, взгляд у него был не злой, просто сосредоточенно-недовольный. Но мне всё равно захотелось спрятаться в каморку уборщицы вместе со швабрами.

Я остановилась в конце коридора, достала из кармана часы - аккуратно, чтобы не брякнули, - и почувствовала, как слишком взволнованно затрепетало сердце. Наверное, как обычно, из-за присутствия директора.

Часы, кстати, после вчерашнего всё так же уверенно тикали. Старичок ожил. Может, и мальчишка тоже оживёт, если увидит их такими... План был простой: подойти к Роме, улыбнуться, протянуть часы и сказать что-то вроде: «Вот, герой, возвращаю твоё сокровище».

Но стоило мне увидеть, как Гаранин смотрит на сына, - и всё пошло наперекосяк.

Он не орал, не делал замечаний. Просто стоял с видом человека, который вот-вот взорвётся, если ещё хоть одна мелочь пойдёт не по плану. И Рома, конечно, это чувствовал. Шёл по коридору, как будто под прицелом. И я вдруг поняла: если я сейчас просто отдам эти часы Роме, он их, может, и возьмёт - но спрячется ещё глубже в свою броню.

А если сделаю это при отце и сделаю его соучастником возвращения... может, хоть на секунду между ними появится что-то человеческое. Не приказ и подчинение, а хотя бы миг - нормальный, тёплый.

И да, я понимала, что лезу не в своё дело.

Но, честно, если бы я каждый раз останавливала себя на этом аргументе, я бы уже давно не работала в школе, а тихо пекла пирожки на дому и жаловалась на жизнь в комментариях под сериалами.Так что я вздохнула, поправила волосы (не то чтобы специально, но ладно - чуть специально), и направилась к ним.

Сначала к директору.

Да, я сошла с ума. Но, видимо, кофе ещё не подействовал.

- Евгений Александрович, - поздоровалась я тихо, чтобы не спугнуть момент.

Гаранин медленно повернул ко мне свою темноволосую голову, и этот его бритвенно-острый взгляд… Господи, если бы им можно было строгать доски, из школы бы все парты делали вручную.

- Доброе утро, - ответил он коротко. - Что-то случилось?

- Не случилось, а нашлось, - сказала я и раскрыла ладонь.

На ней лежали старенькие часы Ромы - поцарапанные, но уже с починенным ремешком. Механизм тихо тикал, словно знал, что сейчас решится его судьба.

Гаранин нахмурился.

- Вы решили заняться техобслуживанием учеников?

Тон был ровный, но в каждом слове сквозило обвинение одной слишком активной учительницы в переходе всяких личных границ. Слишком инициативная, слишком эмоциональная, слишком вмешивающаяся...