Я решительно поднялась на ноги. Затем, наклонившись над сидящим в луже Феликсом, протянула ему обе руки.

Тот впал в настоящий ступор. В его суровом детдомовском мире педагоги так себя не вели. Не скрывали беглецов от полиции и уж точно не тащили беспризорников к себе в квартиры. Он смотрел на мои протянутые ладони с таким недоверием, словно ожидал подвоха.

- Ну же, давай, цепляйся за шею, - скомандовала я, стараясь звучать бодро. - На больную ногу даже не пытайся наступать, держи её на весу. Я буду тебя держать, не упадешь.

Феликс сглотнул, неловко потянулся и неуверенно, дрожащими от холода и боли руками обхватил меня за шею. От него пахло мокрой псиной, дешевым мылом и улицей. Я перекинула его тяжелую, промокшую насквозь руку себе через плечо и крепко перехватила мальчишку за худую талию.

Господи, каким же пугающе легким и тощим он оказался под этой дурацкой безразмерной курткой! Там были одни острые кости, ребра да упрямо натянутые сухожилия. Не ребенок, а перышко.

- Рома! - строго прикрикнула я на младшего Гаранина, чтобы вывести его из оцепенения. Ему нужно было дать задачу, чтобы он почувствовал себя нужным и перестал паниковать. - Хватит хлопать глазами. Бери его рюкзак. И свой тоже хватай. Понесешь вещи и поможешь мне довести его до перекрестка, а там вызовем такси. Понял?

Сын директора подхватился как ужаленный, и в его глазах снова появился осмысленный блеск. Он судорожно закивал, хватая из лужи грязный рюкзак Феликса, накидывая его себе на одно плечо, а свой - на другое.

- Понял, Ангелина Андреевна! Я помогу! - пискнул он, пристраиваясь с другого бока к Феликсу и пытаясь подставить ему свое маленькое плечо для опоры.

И мы пошли. Точнее, похромали.

Глава 21. Правда за чаем

Дорога до моего дома слилась в один сплошной, нервный, размытый косым дождем кадр.

Втиснувшись на заднее сиденье старенького желтого такси, которое я чудом поймала прямо у выезда из школьных дворов, мы ехали в полном молчании. Феликс сидел ни жив ни мертв, вжавшись в спинку сиденья, а Рома пристроился рядом с ним, намертво вцепившись обеими руками в мокрый рукав друга, словно боялся, что тот прямо сейчас растворится в воздухе.

Водитель то и дело бросал на нас подозрительные взгляды через зеркало заднего вида - ну еще бы, странная компашка: взрослая взмыленная женщина, насупленный первоклашка и хромой подросток в грязной, насквозь промокшей куртке с жутким шрамом на половину лица. Но я лишь сухо попросила включить печку на максимум и отвернулась к окну.

Я расплатилась с таксистом, накинув сверху чаевых за грязные следы на ковриках, и мы наконец-то вывалились в спасительный полумрак моего подъезда.

Стоило нам переступить порог квартиры и захлопнуть за собой тяжелую входную дверь, как разница между промозглой враждебной улицей и моим домом сразу ударила по нервам расслабляющим теплом. В прихожей мягко горел желтый свет, а из кухни плыл густой уютный запах корицы, печеных яблок и ванили - следы нашей с Сашкой утренней кулинарной возни.

Мальчишки замерли у порога, не решаясь пройти дальше.

Под их ногами на ламинате уже начали образовываться грязные лужицы, а сами они выглядели такими потерянными и загнанными, что у меня снова болезненно кольнуло сердце. Но сейчас было не время для сантиментов и слез. Мне нужно было действовать.

Я сбросила с себя мокрое пальто и мгновенно переключилась в режим уверенной в себе хозяйки.

- Так, парни, отмерли, - скомандовала им деловитым тоном и забрала из рук Ромы рюкзаки, бросив их в угол. - Рома, быстро снимай куртку, разувайся и марш в ванную мыть руки горячей водой, пока не согреешься. Феликс, скидывай свою мокрятину. Опирайся на меня, попрыгали мыть твою многострадальную ногу. Давай-давай, смелее.

Феликс послушно, хоть и с явной опаской, позволил стянуть с себя тяжелую, ледяную куртку. Я закинула его здоровую руку себе на шею, и мы медленно доковыляли до ванной комнаты. Я усадила его на закрытую крышку унитаза, а сама опустилась перед ним на колени.

Подросток весь напрягся, вцепившись худыми грязными пальцами в края сиденья, и смотрел на меня сверху вниз затравленным взглядом беспризорника, ожидая подвоха. Я прекрасно понимала, что он чувствует: от него пахло сырым подвалом, немытым телом и улицей, его кроссовки были покрыты слоем раскисшей грязи, а джинсы заляпаны до колен. В его мире взрослые благополучные тети морщили носы от таких, как он.

Но я даже не дрогнула. Абсолютно спокойно, с деловитой сосредоточенностью медсестры, я расшнуровала его грязный, мокрый насквозь кроссовок и предельно осторожно стянула его вместе с прилипшим серым носком.

Лодыжка выглядела пугающе. Она раздулась так, что косточки почти не было видно, а кожа приобрела синюшно-багровый оттенок. Феликс судорожно втянул воздух сквозь зубы, когда я аккуратно ощупала сустав.

Выглядело это, конечно, страшновато для непривычного глаза, но я мысленно выдохнула с облегчением. Пару лет назад я точно так же неудачно слетела с обледенелых ступенек, и моя нога тогда раздулась в такой же фиолетовый шар. Было жутко, но хирург в травмпункте лишь отмахнулся: просто сильное растяжение. Так что я отлично помнила, как это адски болит и как лечится. Кости у Феликса под пальцами тоже ощущались целыми - ни пугающего хруста, ни неестественной подвижности. Просто жестко потянутые связки, помноженные на слабость его и без того хромой ноги. Ему нужна была не реанимация, а холод, мазь, тугая фиксация и полный покой.

- Потерпи, сейчас станет легче, - негромко сказала ему, включая душ.

Я бережно обмыла его стопу прохладной водой, смывая уличную грязь. Феликс сидел абсолютно неподвижно. Он видел, что я не собираюсь читать ему мораль о том, как он докатился до такой жизни, и дикое напряжение понемногу начало из него уходить.

Вытерев ногу чистым пушистым полотенцем, я достала из аптечки охлаждающий пакет, приложила его к горящему суставу и начала аккуратно, виток за витком, накладывать тугую повязку из эластичного бинта.

В этот момент за дверью послышался быстрый топот босых ножек.

- Мам? Ты вернулась? - раздался звонкий голосок моей дочки, и в прихожую выскочила Саша.

Она замерла, удивленно распахнув глаза. Картина, представшая перед ней, была необычной: в коридоре топтался взъерошенный нервный Рома, а в открытой двери ванной сидел совершенно незнакомый подросток с пугающе бугристым ожогом на половину лица.

Рома инстинктивно дернулся вперед, загораживая собой проем ванной. Он напрягся, как натянутая тетива, ожидая, что сейчас эта домашняя чистенькая девочка с хвостиками испугается, закричит или брезгливо скривится от жуткого шрама его друга. В глазах Ромки мелькнула отчаянная готовность защищать Феликса до последнего.

Но Саша была моей дочерью и уже умела делать выводы.

Она перевела взгляд с напряженного Ромы на меня, сидящую на полу с бинтом в руках, потом снова посмотрела на подростка. Видя, что я веду себя абсолютно спокойно, она мгновенно, со свойственной ей детской интуицией считала правила игры, и на ее личике не промелькнуло ни тени отвращения.

- Ой, а вы поранились? - деловито спросила дочка, ничуть не смутившись. Она даже не подумала прятаться за меня. Вместо этого круто развернулась на пятках и умчалась обратно в свою комнату.

Буквально через десять секунд она примчалась обратно, сжимая в руках свою личную игрушечную детскую аптечку. Саша протиснулась мимо опешившего Ромы, подошла прямо к Феликсу и совершенно буднично протянула ему яркий, кислотно-зеленый бактерицидный пластырь с нарисованными на нем феечками.

- Вот, возьми. У тебя там на руке царапина кровит, - сказала она своим обычным звонким голосом, указывая на ссадину на его запястье. - Мама говорит, что с феечками всё заживает в два раза быстрее. Я Саша. А ты тот Феникс, про которого Рома рассказывал?

Феликс уставился на этот дурацкий детский пластырь так, словно ему протянули слиток чистого золота, и его рот слегка приоткрылся. Он был настолько ошарашен этой бесхитростной детской добротой без капли жалости или брезгливости, что просто не нашелся, что ответить. Деревянными пальцами взял пластырь и неуверенно кивнул.