— Молния! — тихо сказала она продолжая смотреть.

Я прекратил так как сил не хватило и это сработало. Учёный, державший Софию, положил её обратно в клетку и выкрикнул:

— Берите этого. У него просто высочайший потенциал.

Меня забрали вместо неё.

То, что произошло дальше в процедурном зале, было хуже всего того, что они делали со мной прежде. Иглы, вонзающиеся в кожу в десятках точек одновременно. Электроды, крепящиеся к самым чувствительным участкам тела. Разгон источника энергии, форсированный до предела, который, по их расчётам, должен был либо разогнать ранее дремлющую во мне силу, либо просто убить меня на месте, как убил мою мать.

Боль была такой, что я перестал ощущать своё тело как единое целое — будто каждая клетка меня существовала отдельно, крича собственным голосом, требуя прекратить это немедленно.

И где-то посреди этой боли, на самом её дне, что-то наконец сломалось до конца.

Не во мне. В блокировке, которая годами держала мой источник запертым, спрятанным, недоступным для их приборов и их игл.

Золотое свечение вспыхнуло вновь вокруг меня так внезапно и с такой мощью, что учёные отступили на шаг, а один из них выронил планшет. Электрическая энергия, чистая, дикая, невиданной концентрации, потекла по проводам, подключённым к моему телу, обратно в их приборы — и приборы начали взрываться один за другим, разбрасывая искры по всему процедурному залу.

В этот же самый момент, будто откликаясь на мой собственный взрыв ярости, начался бунт крыс.

Вальтер и его сородичи выбрали именно этот момент — не случайно, я теперь это понимаю. Хаос от моего пробуждения дал им прикрытие, чтобы проникнуть в системы контроля незамеченными. По всему зданию начали отключаться удерживатели охраны — те самые магические оковы, которые держали персонал в узде, не позволяя им применять оружие внутри лаборатории без разрешения (мера безопасности против несчастных случаев с подопытными, ирония судьбы).

Охрана, лишённая своих сдерживающих устройств, растерялась. А я — пылающий золотым светом, полный энергии, которая копилась во мне годами, не находя выхода, — воспользовался этой растерянностью на полную.

Я не буду подробно описывать, что произошло в следующие минуты. Скажу только, что боль, унижение и горе, накопленные за годы в клетке, нашли выход способом, который я не хотел бы повторить, но и не жалею о том, что это случилось. Каждый, кто причинял мне и другим подобным мне существам боль в этих стенах, столкнулся с последствиями своих действий.

Электрическая энергия текла через меня, как через проводник, разряжаясь в тех, кто пытался остановить мой путь к клетке Софии. Золотой свет отражался от разбитых приборов, от разлитой по полу жидкости неясного происхождения, от искажённых лиц людей, которые всего минуту назад считали себя хозяевами положения.

Я добрался до коридора, где находились клетки. Крысы уже успели вывести из строя половину замков — животные разных видов, годами содержавшиеся в этом корпусе, начали выбираться на свободу, кто-то, убегая сразу, кто-то, присоединяясь к общему хаосу разрушения.

Я искал только одну клетку. Клетку Софии.

И нашёл её быстро — коридоры я знал наизусть за годы заключения. Она уже была на ногах, прижавшись к решётке, глаза горели тем же огнём, что и в первую нашу встречу.

— Принцесса! — крикнула она, и в этом крике было больше эмоций, чем я слышал от неё за всё время нашего знакомства. — Помоги, я не могу открыть!

— Сейчас, — сказал я, подбегая к замку. — Сейчас я тебя вытащу.

Но замок не поддавался. То ли повреждение от общего хаоса, то ли особая защита именно на этой клетке (учёные, видимо, считали Софию особо ценным экземпляром и укрепили её содержание дополнительно) — механизм оставался неподвижным, несмотря на все мои усилия. Я попытался разбить её своей энергией, но это не помогло.

— Вальтер! — крикнул я в темноту коридора, куда, как я знал, вели крысиные ходы. — Вальтер, мне нужна помощь здесь, немедленно!

Крыс появился быстро — слишком быстро, как я понял чуть позже. Он оценил ситуацию одним быстрым взглядом маленьких чёрных глаз.

— Этот замок я не открывать отсюда, — сказал он. — Мы идти к главный пульт. Но время почти найн.

— Так веди меня туда! — крикнул я.

Вальтер помедлил. Именно тогда я должен был заметить этот момент промедления — но в хаосе, в панике, в отчаянии я его не заметил.

— Гут, — сказал он. — Бежать за Вальтер. Шнеле.

Он повёл меня не к пульту. Он повёл меня в сторону, через боковой коридор, который, как я думал, был коротким путём. Только позже, спустя недели раздумий в темноте нового укрытия, я понял правду: Вальтер вёл меня прочь. Специально. Он рассчитал, что, если я задержусь у клетки Софии слишком долго, охрана восстановит контроль над системой раньше, чем мы оба успеем выбраться — а значит, погибнем мы все: я, София, и, что для крыса, видимо, было важнее всего, вся его крысиная стая, которая рисковала попасться при подавлении бунта.

Он выбрал сохранить большее число жизней, принеся в жертву одну — Софию. И меня, как единственного, кто мог её вытащить, он просто отвёл в сторону, солгав про короткий путь.

Я узнал об этом предательстве слишком поздно, когда уже был у выхода из корпуса, а системы охраны, о которых предупреждал Вальтер, действительно начали восстанавливаться — сирены взревели по всему зданию, магические удерживатели защёлкнулись обратно на запястьях охранников, готовых к новому противостоянию.

Я обернулся. Далеко позади, в конце коридора, я увидел вспышки — это охрана возвращала контроль над клетками, над бунтующими животными, над всем тем хаосом, который мы устроили. И где-то там, в этом хаосе, осталась София, до сих пор запертая в своей клетке, ожидающая меня.

У меня был выбор, который я принимаю до сих пор — каждую ночь, каждый раз, когда вспоминаю тот коридор. Решение, за которое я презираю себя больше, чем за всё, что случилось со мной в этой лаборатории за долгие годы.

Я побежал.

Не назад, к Софии, чтобы разделить с ней судьбу, какой бы она ни оказалась. Не вперёд, к пульту, чтобы всё-таки попытаться её освободить, пусть даже ценой собственной жизни. Я побежал к выходу — прочь, в темноту, в дождь, который лил снаружи, в свободу, о которой мечтал годами.

Страх оказался сильнее любви. Сильнее обещаний. Сильнее чести, о которой я так красиво рассказывал ей по ночам, называя себя наследным принцем, будто это давало мне право на благородство.

Я обернулся лишь раз, уже выбегая за пределы огороженной территории лаборатории, чувствуя, как золотое свечение постепенно угасает, забирая с собой остатки сил. Здание позади меня было залито синими вспышками сирен, полное криков — человеческих и звериных, — полное того хаоса, который я сам же и устроил, а потом бросил, не доведя до конца.

— Я вернусь! — закричал я в темноту, в дождь, зная, что она не может меня услышать сквозь эти стены, сквозь этот шум, сквозь всё то расстояние, которое я сам создал между нами своим бегством. — Слышишь?! Я обязательно вернусь за тобой!

Крик потерялся в шуме дождя.

Я убегал долго — через пустые пригородные улицы, через заброшенные стройки, через дворы спящих многоэтажек, пока силы окончательно не оставили меня, и я не свалился где-то в подворотне, тяжело дыша, покрытый кровью — своей и чужой, — раздавленный осознанием того, что я только что сделал.

Я нарушил обещание.

Я снова оказался слишком слаб — на этот раз не для того, чтобы пробудить силу, а для того, чтобы использовать её так, как должен был. Я спас себя. Я бросил её.

Прошло много лет с тех пор. Я скитался по улицам, дичал, забывал человеческую речь, забывал даже собственное имя — то, королевское, данное мне при рождении. Единственным, что оставалось со мной неизменным, было чувство вины, поселившееся где-то в груди рядом с источником энергии, которая теперь пробуждалась во мне легко, слишком легко, будто издеваясь надо мной за то, что я не смог воспользоваться ею в полной мере тогда, когда это было действительно важно.