Я начал наблюдать за ней по ночам. Не подходил близко — она в первую же неделю доказала, что не потерпит подобной дерзости, разодрав лапу одному из уборщиков, который решил, что может её погладить без разрешения. Я был благодарен ей за это. Всё-таки я ещё помнил, как он поступил с моей мамой.

И я смотрел на неё. Каждую ночь, пока боль после нечастых дневных процедур не давала заснуть, я просто смотрел на неё через металлические решётки между клетками.

Постепенно — очень постепенно, неделями, месяцами — что-то изменилось. Сначала она просто начала замечать, что я наблюдаю. Я понимаю, как я выглядел со стороны. Но вы её не видели. Иначе бы поняли почему я не мог оторвать взгляд.

Потом — перестала шипеть в мою сторону каждый раз, когда я приближался к решётке. А ещё позже мы начали обмениваться словами — короткими, отрывистыми, будто оба разучились разговаривать после долгого молчания.

— Чего смотришь, — было первым, что она мне сказала. Не вопрос. Утверждение с претензией.

— Потому что не могу оторваться, — ответил я. — Разве нельзя?

— Здесь нельзя всё, — сказала она. — Ты не заметил?

Я заметил. Но впервые за долгое время мне было с кем это «нельзя» заметить.

Наши разговоры становились длиннее день ото дня. Она рассказывала о жизни снаружи — о крышах, по которым бегала, о переулках, где охотилась, о свободе, которую я никогда не знал, но о которой слышал в историях матери. Я рассказывал ей об отце — о короле, о кланах, о том, что где-то там, за пределами этих стен, идёт совсем другая жизнь, полная политики, союзов и древних традиций.

— Так ты, значит, сын короля? — спросила она однажды, и в её голосе звучала откровенная издёвка.

— Наследный принц из древнего Северного клана, — ответил я с достоинством, которое, признаю, выглядело довольно жалко для существа, сидящего в клетке с остатками облезлой шерсти.

— Ага, — она фыркнула. — Принцесса в клетке. Звучит как хреновая сказка.

С тех пор она звала меня именно так. Принцесса. Каждый раз с той же издёвкой, с тем же прищуром глаз, но постепенно — я это чувствовал — в этом прозвище стало появляться что-то тёплое. Что-то, чего у неё, наверное, никогда не было ни к кому прежде. И я чувствовал тоже самое. Возможно куда больше.

Однажды на неё напали во время общей прогулки в соседнем зале — двое котов из соседнего сектора, тоже подопытные, тоже озлобленные до предела условиями содержания, решили выместить свою злость и удовлетворить более низменные инстинкты. Охрана не спешила вмешиваться — мы же всего лишь кошки, а может, просто было лень.

Я обычно не наседал и находился неподалеку от неё в компании Вальтера, но в тот момент я оказался между Софией и этими двумя котярами, шипя так, как не шипел никогда прежде, готовый разодрать любого, кто посмеет подойти ближе.

Я выиграл ту драку. Не потому, что я был сильнее — я был весь в крови и рваных ранах к концу. Я выиграл, потому что дрался не за себя, и это, наверное, было первое ощущение той тупой ярости, которую испытал с самого момента своего рождения. Я впервые сделал для другого то, чего не смог сделать для собственной матери. Мне стало немного легче после этого.

Этот случай что-то в Софии изменил окончательно. Она больше не пыталась отгонять меня. По ночам мы сидели рядом — насколько позволяли решётки клеток — и говорили обо всём. О свободе. О боли. О том, что мы будем делать, если однажды выберемся отсюда.

— Если выберемся, — сказала она однажды, — я хочу увидеть удар молнии. Раньше я видела её свет, но не саму молнию. Слышала про это от старой кошки, которая жила на соседней крыше до того, как меня забрали. Она говорила, что иногда, когда облака рассеиваются видна яркая вспышка, линия похожая на ветку. Только яркая, желтоватая.

— Мы увидим её вместе, — сказал я.

— Обещаешь, принцесса?

— Обещаю, дикарка.

Она рассмеялась — впервые за все время, что я её знал. И этот смех был лучше всего того тепла, которое я недополучил за годы в клетке.

Тогда и случилась то, что определило мою будущую судьбу.

В один из дней нас оставили ночевать в большом зале для прогулок. В ту самую ночь и случилось то, что в нашем народе называют «Священная клятва Богам».

Мы сидели на пуфике под панорамным окном в лучах лунного света и смотрели друг другу в глаза.

Заглядывая всё глубже проникая сквозь оболочку, мы медленно постигали души друг друга. Словно связывая нити наших душ в единый луч. Пространство вокруг нас постепенно засияло маленькими искрами лишь украшая момент соединения.

Вокруг нас собрались коты устремляя свои взоры на столь чудесный акт божественного ритуала.

— Это настоящее чудо! — прошептал один из котов. — не думал что ещё раз такое увижу…

— Как красиво! — проговорила другая кошка.

Мы с Софией отвлеклись и посмотрели, не понимая на других котов.

— Вы чего тут устроили? — сказала София.

К нам запрыгнул старый кот и пояснил:

— А вы не поняли? Вы только что получили благословение богов. Вы теперь навеки вместе. Это любовь.

София перевела на меня взгляд, попытавшись найти в моём взгляде ответы.

— Я обещаю. — спокойно ответил я, продолжая завороженно смотреть в её глаза.

Её смятение прошло, и мы ещё долгое время изучали свои души.

Идея побега родилась не в один момент — она собиралась постепенно, из мелочей, из наблюдений, из рассказов Вальтера, который, как оказалось, был не просто болтливым крысом, а частью целой сети грызунов, живущих внутри стен лаборатории.

— Мы можем добраться до систем контроля майн либе друг, — сказал он однажды ночью, деловито почёсывая лапой ухо. — Крысы прогрызть ходы почти до сервера охраны. Если мы найти способ — мы съёбен ин зе биттен от сюда в темпе шнеле.

— Какой шанс? — спросил я.

— Айн шанс, — ответил Вальтер серьёзно, без своей обычной иронии. — Натюрлих.

Мы разработали план — насколько можно было назвать планом набор надежд и предположений, слепленных крысиной хитростью и отчаянием кота. Вальтер со своими сородичами должен был вывести из строя системы охраны в определённый момент, создав окно, достаточное для побега. Мы должны были воспользоваться этим окном, чтобы выбраться из корпуса и раствориться в городе.

— Мы сбежим вместе, — сказал я Софии, сжимая её лапу через прутья решётки в ночь перед тем, как всё должно было начаться. — Клянусь тебе. Что бы ни случилось — мы выберемся вместе.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, в котором впервые за всё время нашего знакомства не было ни капли издёвки.

— Ты пообещал, — сказала она тихо.

Я не знал тогда, насколько эти слова будут жечь меня все последующие годы.

План должен был изначально сработать через два дня. Но за день до этого Флакон пришёл за Софией.

Они хотели забрать её на очередной цикл экспериментов — тот самый, разгоняющий эрг-источник до предела, тот самый, что убил мою мать. Я видел, как она напряглась в клетке, готовясь драться до последнего, зная, что шансов у неё против усиленной защитными заклинаниями охраны практически нет.

Я не мог позволить этому случиться. Не после того, что уже произошло с матерью. Не после того, что мы обещали друг другу.

Я забился в дверцу клетки, в столь отчаянном порыве я не мог ничего сделать лучше этого. Но быстро выдохся. И всё же я продолжал. И продолжал. Наблюдая как Софию, вытаскивают из клетки. В миг которого я вспомнил белое как снег обессиленное тело матери. То самое чувство беспомощности и отчаяния, захватывающее душу. Это всё изменило. В последний удар о клетку я вложил всё и словно из глубины подобно стремящейся на поверхность магме из меня ринулась давно спящая сила. Молниеносными раскатами энергии я занял своим могуществом весь коридор помещения, освещая яркими жёлтыми переливами все его уголки и клетки. Ученые стояли на месте с выражениями изумления и чистого восторга. В комнату вбежала охрана и их сразу же задели отголосками этой силы свалив наповал. В руках одного из ученых затаив дыхание за мной наблюдала София, завороженно не отводя взгляда. Она смотрела прямо на меня стоящего на полу готовившись к атаке в объятьях многочисленных молниеносных разрядов чистейшей энергии.