— Хрок… — прошептала я, ползя к нему, но было слишком поздно. Яд забрал его, как забрал почти всех остальных.
Рядом со мной раздался слабый стон. Отец. Он был жив, но газ явно повредил его и без того ослабленное тело.
— Сжулия… — прошептал он. — Ты… ты в порядке?
— Я жива, папа, — ответила я, подползая к нему ближе. — Но остальные… почти все…
Я огляделась вокруг с нарастающим ужасом. Из трёх сотен тараканов, выступивших в это паломничество, в живых, казалось, остались только мы двое.
Мы лежали посреди Стеклянной пустыни, окружённые телами наших соседей, друзей, единоверцев, и я не знала, сколько времени прошло, прежде чем отец, собрав последние силы, попытался приподняться.
— Помоги мне сесть, дочка, — прошептал он.
Я помогла ему, хотя и сама была слаба после воздействия газа. Мы сидели вдвоём посреди этого поля смерти, и наши взгляды, будто повинуясь какому-то невидимому притяжению, устремились вверх, к небу.
И тогда мы увидели ИХ.
Вдалеке, там, где Стеклянная пустыня заканчивалась и начиналось нечто, напоминающее исполинскую конструкцию — возможно, край того самого сервиза, о котором рассказывал отец, — стояла огромная белая коробка, размером с целую гору. И из неё, синхронно, будто исполняя какой-то величественный ритуал, вышли два Атланта.
Они двигались медленно, неся между собой другую коробку — поменьше, но всё равно исполинскую по нашим меркам, — и я разглядела сквозь полупрозрачные стенки этой коробки очертания множества маленьких тел. Тараканьих тел.
— Они забирают избранных, — прошептал отец, и в его голосе смешались благоговение и странная, отчаянная надежда. — Смотри, Сжулия, они уносят их куда-то… возможно, в Страну Обетованную, как и было предсказано…
Мы наблюдали, как два исполина медленно удалялись, унося свой груз куда-то за пределы видимого нам горизонта. Я чувствовала, как надежда — робкая, хрупкая, но настойчивая — разгорается в моей груди, несмотря на весь ужас пережитого.
И тогда один из Атлантов вдруг остановился.
Он развернулся, и его исполинский взгляд, тёмный и непостижимый, устремился прямо на нас — двух крошечных выживших, сидящих посреди поля смерти.
— Папа, он смотрит на нас, — прошептала я, чувствуя, как сердце снова начинает колотиться от страха.
Атлант поставил коробку на возвышенность в центре пустыни и медленно, тяжёлыми, но осторожными шагами двинулся в нашу сторону. С каждым его шагом земля под нами вздрагивала, и я чувствовала, как во мне нарастает то же древнее, необъяснимое чувство, что охватило меня в тот момент, когда я впервые остановила руку Атланта своей молитвой.
Когда исполин остановился прямо перед нами, возвышаясь над нами, как гора, я поднялась, насколько позволяли мои слабые после яда лапы, и снова выставила их вперёд, повторяя слова молитвы, которые, казалось, уже стали частью моей души:
— О великий Атлант, спаситель наш, услышь мольбу двух последних выживших детей твоего творения! Мы прошли через смерть и отчаяние, чтобы узреть твоё величие. Прояви милость, о создатель наш, и укажи нам путь к спасению!
Атлант замер, глядя на нас сверху вниз своим непостижимым взглядом. А затем, к моему изумлению, он медленно опустился на одно колено, приблизив своё исполинское лицо к нашему уровню, и протянул руку — ладонью вверх, раскрытую, будто предлагая нам взойти на неё.
— Папа! — воскликнула я, чувствуя, как слёзы радости и облегчения душат меня. — Папа, он предлагает нам взойти! Он заберёт нас в Страну Обетованную, как и было предсказано! Мы спасены!
Но когда я повернулась к отцу, ожидая увидеть на его лице ту же радость, что переполняла меня, я увидела нечто совсем иное.
Отец лежал, тяжело дыша, его тело содрогалось от каждого вдоха, и я поняла с ужасающей ясностью — яд, которым надышался он, оказался для его и без того ослабленного организма смертельным.
— Папа, нет! — я бросилась к нему, обхватывая его лапами. — Ты не можешь… не сейчас, когда мы так близки к спасению!
— Сжулия… — прошептал он, и голос его был едва слышен. — Моя дорогая девочка… кажется, моё время истекло…
— Нет! — рыдала я, крепко прижимая его к себе. — Пожалуйста, папа, держись! Атлант поможет нам, он заберёт нас обоих…
— Он заберёт тебя, — прошептал отец, и на его губах появилось слабое, но искреннее подобие улыбки. — Ты избранная, Сжулия. Ты Мессия. Твой путь продолжится, даже если мой заканчивается здесь.
— Нет, папа, пожалуйста… — я плакала, не в силах сдержать слёзы, катящиеся по моим щекам. — Не оставляй меня одну. Не после всего, через что мы прошли вместе…
— Ты никогда не будешь одна, дочка, — прошептал отец, его дыхание становилось всё слабее и слабее. — Я буду с тобой… в каждом твоём шаге, в каждой молитве, которую ты произнесёшь… Помни меня, Сжулия. Помни маму, помни Хрока, помни всех, кто прошёл этот путь вместе с тобой…
— Я буду помнить, папа, — рыдала я. — Обещаю, я буду помнить всех вас…
— Расскажи им нашу историю, — прошептал он, его глаза начинали мутнеть. — Пусть весь мир узнает о Пути Атлантов, о жертвах, что были принесены, о надежде, что провела нас через тьму…
— Я расскажу, папа. Обещаю тебе.
Отец слабо улыбнулся, и, собрав последние крупицы сил, приподнял меня своими дрожащими лапами, поднося к раскрытой ладони Атланта.
— Иди, Сжулия, — прошептал он. — Иди к своей судьбе…
— Папа, я люблю тебя, — прошептала я сквозь слёзы, когда он усадил меня на исполинскую ладонь, ощущавшуюся тёплой и странно живой под моими лапками.
— И я люблю тебя, моя маленькая Мессия, — были его последние слова.
И тогда его глаза закрылись навсегда, и тело его застыло неподвижно на стеклянной поверхности пустыни, там, где ему суждено было остаться навеки.
Я рыдала, сидя на ладони Атланта, глядя вниз на неподвижное тело отца, единственного родителя, что остался у меня после всех этих испытаний. Горе разрывало меня изнутри, но ладонь подо мной уже начала подниматься, медленно, но неотвратимо унося меня прочь от тела отца, прочь от поля смерти, прочь от всего, что я знала до этого момента.
Я поднималась всё выше и выше, ветер свистел вокруг меня, и я цеплялась за складки исполинской кожи, боясь упасть с этой невероятной высоты. Внизу, подо мной, Стеклянная пустыня превращалась в размытое пятно, усеянное крошечными точками — телами моих соплеменников, включая тело моего отца, отдававшего свою жизнь ради спасения.
Пока ладонь поднимала меня всё выше, к лицу самого Атланта, я вспоминала весь путь, что привёл меня к этому моменту — счастливое детство в Схалане, игры с Хроком и Жолей, первую встречу с солдатами Процветания, голод и мор, отчаянное путешествие через портал в поисках отца, встречу с Котом и спасение в Диване, момент, когда я впервые остановила руку Атланта своей молитвой, зарождение новой веры, кровавую резню в деревне, паломничество через Стеклянную пустыню и, наконец, смертоносное облако газа, унёсшее жизни почти всех, кто был мне дорог.
И вот теперь я поднималась в небеса, к лицу существа, которое мой отец, а вместе с ним и сотни других тараканов, считали богом.
Когда ладонь достигла уровня лица Атланта, я подняла взгляд и увидела позади его головы яркий, ослепительный свет — то ли солнце, то ли какой-то другой источник сияния, льющийся сквозь щели исполинского мира, в котором мы жили. Свет этот был настолько ярким, настолько всепоглощающим, что казался почти божественным, будто сам создатель мира решил явить мне частицу своего величия в этот момент величайшей потери и величайшего откровения.
Голова закружилась, тело обмякло, и последнее, что я помню перед тем, как тьма поглотила моё сознание — это ощущение невероятной высоты, ослепительный свет позади головы моего спасителя и глубокая, всепоглощающая тишина, наступившая после стольких дней боли, страха и потерь.
Что ждало меня дальше, я не знала. Но что-то внутри меня — то же самое древнее чувство, что заставило меня произнести молитву перед лицом смерти, — говорило, что мой путь, путь Мессии Атлантов, только начинается.
