Демир вдруг растерял весь свой интерес к Чиате и погрузился в воду, чтобы скрыть, что дрожит он далеко не от холода. «Я не такой гласдансер», — тихо сказал он.

«Не знала, что вы бываете разных видов. Я просто знаю, что ты владеешь могущественным колдовством».

«Колдовством, которое убивает».

«Ты не убиваешь?» — спросила она, приподняв бровь.

Демир поднял левую руку из воды, глядя на перевернутый треугольник, вытатуированный на коже между большим и указательным пальцами — знак гласдансера. В оссанском обществе большинство по-настоящему талантливых гласдансеров служили в армии. Даже выходцы из простых семей могли сколотить на этом состояние, убивая по поручению правительства. А почему бы и нет? Человеку, умеющему манипулировать обычным стеклом, больше некуда было деваться. Чем еще ему заниматься? Стать ремесленником? На таком альтернативном пути не сыщешь ни славы, ни денег.

Но его собственный путь в качестве наследника семьи-гильдии привел его в политику. Он стал мастером заводить друзей, а не истреблять врагов. Это определяло его как личность. До Холикана.

«Я не убиваю без крайней необходимости», — сказал он ей. Демир выжидающе посмотрел на ее лицо. «Можешь смеяться надо мной, если хочешь».

Чиата нахмурилась. «Почему я должна смеяться над тобой?»

«Потому что все остальные так и делают. В этом мире принято использовать власть, которую ты имеешь над другими».

«В этом мире? Кто это говорит?»

«Все?»

«Все?» — повторила она с сочувственной улыбкой. «Тебе стоит почаще выходить в свет».

«Ты считаешь меня наивным?» — спросил Демир, внезапно почувствовав сильное раздражение из-за этой странной женщины. Кто она такая, чтобы так небрежно ставить под сомнение устоявшуюся философию? Но ведь она сомневалась в его пользу, так почему же это его так задевало? Мысли путались в голове, а перед глазами вспыхивали видения горящих зданий. Он отступил в самый угол бассейна.

Чиата последовала за ним. «Я не считаю тебя наивным», — сказала она. «Ты знал, что большинство селизийцев — пацифисты? Наш орден зародился на идее, что нельзя причинять вреда — но этот мир несовершенен, и не все разделяют нашу философию, поэтому был создан Двор Лилий, чтобы защищать тех, кто не может — или не хочет — защитить себя сам. Мы жертвуем своей невинностью, чтобы другие могли сохранить свою. Я никогда не стану осуждать тебя за то, что ты не хочешь убивать».

Под водой Демир почувствовал, как она протянула руку и коснулась его ладони. Он попытался отдернуть руку. Мягко, но настойчиво она переплела свои пальцы с его.

«Я убивал», — признался он, пытаясь сглотнуть комок в горле. «Я убивал и заставлял других убивать. Так много людей».

«Я тебе не верю».

«Ты не обязана мне верить».

«Ты хороший человек».

«Ты знаешь меня совсем недолго».

«Возможно. Но сейчас мне холодно, и я хочу, чтобы ты согрел меня».

Огонь. Повсюду был огонь, пожирающий мужчин, женщин и детей, пока их крики не слились с ревом пламени. Солдаты выкрикивали противоречащие друг другу приказы, а кавалерия топтала все, что двигалось. Стук копыт отдавался в груди Демира, словно барабанный бой — настолько мощный, что он не мог вздохнуть. На конце петли качалось тело — тело Чиаты, с вылезшими из орбит глазами и вывалившимся фиолетовым языком, к которому уже слетались на пир вороны. Волны захлестнули Демира, утягивая на дно реки, с чьим течением он не мог бороться. Он рвался к поверхности, барахтаясь и крича, пока легкие наконец с хрипом не наполнились воздухом.

Он сбросил остатки одеяла и сел на край кровати. Было предрассветное время, небо за окном только начинало светлеть. Ужасные образы продолжали роиться в голове Демира, медленно блекнув под прерывистый стук собственного сердца.

Где он оказался? Как он сюда попал? Память судорожно цеплялась за обрывки воспоминаний, пока он не осознал, что промежуток времени между сегодняшним днем и Холиканом заполнить почти нечем. Трудно что-то вспомнить, когда неделями проводишь время либо в пьяном угаре, либо под действием дейзгласа, либо и того, и другого. Он прижал ладони к глазам, пока тело била дрожь.

Шум позади заставил его вздрогнуть, и он вытянул шею — он был не один. За его спиной в одеялах шевелилась кремово-белая фигура женщины балкани. Она что-то пробормотала, удовлетворенно вздохнула и издала такой храп, которым мог бы гордиться даже лев. Демир уставился на нее. Чиата. Точно. Когда же… как… о боги. Он нервно потер ладони друг о друга, и его охватила паника совершенно иного рода.

Он вскочил с края кровати, чувствуя, как тело обдает жаром от куда более приятных воспоминаний. Он хлопнул себя по щеке. Нет. Нет, он этого не заслужил. Он не заслужил, чтобы его обнимали и любили. Он не заслужил… Грудь сжалась еще сильнее. Стало трудно дышать. Он опустился на колени, обхватив себя руками, и стал раскачиваться взад-вперед на земляном полу, пока не смог переключиться на что-то, кроме отвращения к самому себе.

Его туника и штаны все еще были влажными. Он все равно натянул их и, сильно дрожа от холода, на подкашивающихся ногах заковылял вон из дома, вон из сада, вниз по извилистой тропинке. Когда он добрался до дороги, уже окончательно рассвело, и, хотя слабый голос на задворках сознания велел ему притормозить и подумать минуту, Демир понял, что не может. Он просто продолжал идти.

Разумеется, он выбрал не то направление. Это стало понятно, когда вокруг выросли окраины Дриза в виде лавок и скоплений крошечных вилл. Демир, чертыхаясь, добрался до главного тракта, прежде чем ноги окончательно ему отказали.

Он присел на крыльцо, сердце все еще бешено колотилось. Куда он шел? На юг? На восток? Что он будет делать, когда окажется там? Да и какая разница? Что-то здесь было совсем не так. Он не мог нормально мыслить. Не мог принимать решения.

Не мог составить план. А ведь должен был. Должен был просто вернуться к Чиате и изложить четкий, лаконичный план того, как вернуть ее меч у какой-то никчемной провинциальной матриархши. Проще пареной репы.

Так почему же мысли путались? Он ударил кулаком по виску, не обращая внимания на то, как утренние разносчики косились на него и обходили стороной. Сердце никак не успокаивалось. Разум мчался на полной скорости, словно под витгласом, но хаотично, без всякого направления — как погоня за бабочками во время бури.

«Я сломан», — прошептал он.

Впервые он признал это вслух — это скрытое подозрение, которое носил в себе уже несколько месяцев. Его разум не работал так, как обычно. Перехитрить одноклассников и учителей. Спланировать политическую кампанию. Управлять провинцией. Провести военное наступление. Раньше все это было для него естественным, как дыхание, а теперь от одной мысли об этом его тошнило. С тем же успехом он мог проснуться на следующее утро после Холикана и обнаружить, что разучился щелкать пальцами.

«Покупать что-то будешь?»

Демир вздрогнул и поднял глаза. Перед ним стояла женщина в фартуке, перемазанном кровью, с сигаретой в углу рта. Она указала на мясную вывеску за своим плечом.

«Н… нет», — выдавил Демир. «У меня нет денег».

«Тогда убирайся».

Демир едва увернулся от пинка и поспешил на улицу, где принялся яростно ходить туда-сюда. Что делать? Что же делать? В этом не было никакого смысла. Он попытался взять дыхание под контроль. В груди было… как будто сдавило. Ладно. Если он не мог ничего спланировать, что же ему оставалось делать? Он подумал о Чиате, и его лицо вспыхнуло. Женщинам он по-прежнему нравился. Что ж, хоть какое-то утешение. Внезапно до него донесся запах — слабый, приятный. Хлеб. Он повернулся кругом, пытаясь определить источник. Через пару улиц он обнаружил открывающуюся пекарню. Стоило подойти ближе, как внутри что-то перемкнуло. Голод поглотил его в мгновение ока. Желудок заурчал. Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз употреблял что-то, кроме вина, пива или сидра? Неделя? Больше? Как давно он вообще испытывал голод? Он позабыл о своих тревогах и ночных кошмарах, о вине и страхе.