За девять лет до событий, описанных в романе «В тени молнии».

Через два месяца после разграбления Холикана.

Франчиата да Павлио де Овервич планировала прожить жизнь, наполненную множеством вещей — любовью и смехом, суровостью и кровью, поношенными сапогами и седлами. Все это было в ее природе, в природе ее народа, в природе ее веры. Обеты велели ей путешествовать по миру, защищать торговцев, путников и бедных паломников. Есть, сражаться и любить. Опыт, как писала ее богиня, — это источник полноценной и насыщенной жизни.

Все изменилось, когда революция разорвала ее родину на куски.

Города горели по всей бескрайней степи Балкани. Десятки фракций вели войну друг с другом из-за малейших идеологических разногласий. Люди отправляли собственных братьев на виселицу лишь для того, чтобы самим оказаться перед топором палача. То было время террора, хаоса и неопределенности. Каждый был прав. Каждый был виноват. Вера превратилась в ругательство, и Чиате стоило огромных усилий цепляться за свою собственную, пока она пыталась принести хоть каплю света в этот гибнущий мир.

Она въехала в Лорн-Уотерсайд пасмурным утром, подгоняя свою кобылу Пенни сквозь шумную толпу, пока грязные руки цеплялись за ее ноги и седло. Она не смела задерживаться среди плачущих беженцев — с тех самых пор, как увидела, как подобная толпа стащила рыцаря с коня и съела его лошадь. Ей было глубоко больно от того, что у нее не оставалось иного выбора, кроме как оставаться глухой и слепой ко всем страданиям вокруг.

Глубокая, быстротечная река служила естественной преградой для тысяч беженцев, скопившихся вдоль этой границы с Оссанской империей. Через всю ее ширину раскинулся большой каменный мост, и здесь, на северной стороне, более сотни оссанских солдат в черной форме с золотой отделкой нервно стояли за мощными частоколами, пока их чиновники сортировали несчастную толпу.

«Эй ты, там!» — окликнул Чиату один из них, когда она приблизилась. «В конец очереди!»

Чиата повернулась в седле, чтобы обвести взглядом море беженцев. Если здесь и была очередь, она ее не увидела. Вместо этого она достала из кармана письмо и помахала им в ответ.

«Я по приглашению!» — крикнула она.

Солдат наклонился, чтобы вглядеться в письмо, а затем махнул рукой вдоль частокола. «Езжай к воротам и покажи это дежурному сержанту!» — ему приходилось кричать, чтобы его услышали.

Чиата сделала, как ей велели. Сержант бегло просмотрел письмо, после чего жестом указал ей пройти через ворота и перейти мост к гарнизонной крепости на другой стороне. Когда несколько лет назад она проезжала здесь, никакого гарнизона тут не было. В более мирные времена. До революции.

Еще один солдат проверил ее письмо.

«Передай майору Дель Басса, что его гостья прибыла», — обратилась она к стоявшему неподалеку мальчику-посыльному.

Чиата сняла перчатки для верховой езды и с радостью передала Пенни вежливому молодому конюху. Она поймала себя на том, что снова смотрит через реку на эту толпу отчаявшихся беженцев, и сердце ее сжалось от жалости к ним. «Как вас зовут?» — спросила Чиата у солдата, все еще держащего ее письмо.

«Бикинелла. Лейтенант Бикинелла».

«Я Чиата», — Чиата указала в сторону беженцев. «Вы хоть кого-то пропускаете?»

«Пятьдесят человек в день», — ответила лейтенант. «Ни больше, ни меньше».

«Так мало».

«За это можете сказать спасибо губернатору Граппо. Будь воля Оссанской Ассамблеи, границу бы вообще закрыли. Вы правда рыцарь? Вы же моложе меня».

Чиата потерла поясницу после долгой поездки, прохаживаясь взад-вперед, чтобы размять затекшие ноги.

«Мне двадцать три, — сказала она, — и нет, меня еще не посвятили в рыцари. Я странствующий оруженосец».

«О». Лейтенант Бикинелла выглядела разочарованной. «Майор Дель Басса думал, что посылает за рыцарем».

«Я, вероятно, единственный член моего ордена в радиусе пятисот миль», — пояснила ей Чиата. «Если ему нужен настоящий рыцарь, придется долго ждать».

Лейтенант окинула ее взглядом, и у Чиаты сложилось впечатление, что эта девушка просто истосковалась по общению на своей напряженной пограничной службе.

«Хм. Значит, вы собираетесь стать рыцарем?»

«Такова моя цель, да».

«И как это происходит?»

«Я служу своей богине, пока она не сочтет нужным посвятить меня».

Лейтенант Бикинелла кивнула с таким видом, будто все прекрасно поняла. «К какому рыцарскому ордену вы принадлежите?»

Чиата коснулась нашитого на жилет знака — улыбающейся круглолицей женщины над рогом изобилия. «Религиозному. Мы поклоняемся Селиз, богине наслаждений».

«Никогда о ней не слышала».

«Здесь, так далеко на юге, ее не особо почитают».

«Когда вы говорите «наслаждений»...»

«Наша богиня велит нам вкушать все радости, которые предлагает этот мир. Изысканную еду, живое искусство, мелодичные песни, хорошую компанию».

Лейтенант рассмеялась:

«Запишите меня туда! И это все, чем вы занимаетесь? Просто разъезжаете повсюду в поисках удовольствий?»

Чиата улыбнулась вместе с солдатом и вытянула шею, вглядываясь вглубь двора. Там поднялся какой-то шум.

«Напротив, мы — паладины дорог».

«Я не знаю, кто такой паладин».

«Святой воин». Чиата увидела, как отделение солдат проявило интерес к группе беженцев. Они окружили их ручную тележку, повышая голос. Пожилой мужчина попытался им противостоять, но его швырнули на землю. Двое солдат перевернули тележку на бок. Какая-то женщина запричитала, а солдаты лишь расхохотались.

Ее спутница, казалось, едва обратила на это внимание. «И какую же войну вы ведете?»

«Войну против несправедливости», — произнесла Чиата, шагая к перевернутой тележке. «Эй, капрал, что вы делаете?»

Капрал оказался моложавым мужчиной с жестоким взглядом. «Этот грязеед солгал о своих документах, чтобы перебраться через мост».

«Я не лгал!» — вскричал беженец, обнимая за плечи двух девушек, которые, как предположила Чиата, были его дочерьми. «Я сказал, что я силисиец! Я... я не закончил обучение, но у меня есть кое-какие навы…»

«Заткнись!» — капрал ударил старика под дых. Чиата могла поклясться, что услышала хруст, и тут же встала между ними.

«Если вы чувствуете себя обманутым, отправьте их обратно за мост», — спокойно распорядилась Чиата. «Этого наказания достаточно. Незачем над ними издеваться».

Капрал презрительно ухмыльнулся:

«Ты еще кто, мать твою, такая, чтобы отдавать мне приказы?»

Чиата мягко улыбнулась.

«Всего лишь скромный совет, не более. Эти люди и так уже настрадались. Сострадание ничего вам не стоит, капрал».

«Сострадание? Да я тебе сейчас покажу…» Он схватился за меч.

Чиата оказалась быстрее: выхватив оружие, она полоснула его по руке еще до того, как его клинок покинул ножны. Капрал выругался, выронил оружие, запнулся о собственные ножны и повалился в грязь под поднявшийся вокруг крик.

«Стойте!» — громом разнеслось по двору, заставив всех умолкнуть. Это был другой офицер, мужчина лет под пятьдесят, с серебряными эполетами и фиолетовой нашивкой на рукаве. Гладко выбритый, а кожа — на пару тонов темнее, чем почти у всех присутствующих. «Майор Джон Дель Басса», — представился он. «Вы и есть та селизийка-рыцарь, которую я запрашивал?»

«Франчиата да Павлио де Овервич». Она склонила голову, не опуская меча. «Странствующий оруженосец».

Майор вздохнул. «Даже не рыцарь», — пробормотал он. «Всем опустить оружие! Мисс Овервич, пожалуйста, уберите меч в ножны».

«Не я первая его обнажила».

«Знаю. Капрал здесь человек на границе новый. Простите ему его опрометчивость. У всех нервы на пределе. Я распоряжусь, чтобы этим людям выдали курглас и позволили продолжить путь».

«Майор?» — пискнул в знак протеста капрал.