Все-таки в том, как естественные потребности отвлекают от душевных мук есть что-то хорошее.

Осмотрев улицу, Демир быстро нашел забытую монету, застрявшую между булыжниками мостовой. Он очистил ее от грязи и вернулся в пекарню — денег как раз хватило на буханку хлеба. Хруст корочки был музыкой для его ушей, а поднимающийся пар наполнял ноздри этим опьяняющим ароматом. Очередное крыльцо стало его обеденным залом. Он заставлял себя есть медленно, кусочек за кусочком, словно причащался к какому-то чужеземному таинству. Наверное, так бы оно и было, будь он селизийцем. Неужели они и правда боготворят любое удовольствие? Даже такую мелочь, как утоление голода? Но он тут же поправил себя: в этом чувстве не было ничего мелкого. Настоящее религиозное переживание. Как, впрочем, и то, что произошло прошлой ночью, размышлял он.

Демир уткнулся лицом в одну ладонь, продолжая есть другой. Сердце наконец перестало бешено колотиться, но на смену панике пришла волна жгучего стыда. Он сбежал из постели женщины, как неопытный мальчишка. Даже в периоды своего крайнего эгоизма он никогда не позволял себе ничего подобного, и ужас от этого поступка был почти столь же силен, как и неспособность составить план. Что произошло? Неужели он стыдился того, что лег в постель с Чиатой? Конечно нет! Он бы дорого дал, чтобы оказаться там прямо сейчас.

Вот только… ему нечего было ей предложить. Он не мог помочь ей вернуть ее священный меч. Не мог призвать убийц к ответу или уберечь ее от лап местных стражей порядка. В таком состоянии он был хуже, чем бесполезен. Почему это имело значение? Он всю жизнь старался держать свои ценные качества подальше от посягательств жадных любовниц — так почему же сейчас так отчаянно, до боли хотел помочь Чиате?

Демир доел хлеб, облизал пальцы и принялся стряхивать крошки с куртки, вспоминая глаза Чиаты в лунном свете. От того, как она смотрела на него прошлой ночью, его до сих пор бросало в дрожь, и тут пришло осознание: на самом деле ей ничего от него не нужно. Во всяком случае, не от печально известного Демира Граппо. Ни его деньги, ни связи, ни слава. Она понятия не имела, кто он такой, и ей было плевать. Но… как быть с Холиканом? Рано или поздно она все узнает, и он не был уверен, что сможет вынести, если эти голубые глаза посмотрят на него с ужасом, когда она услышит о тех чудовищных вещах, которые он совершил.

Он понял, что именно поэтому и сбежал.

Оставил ее одну в чужом городе, полном влиятельных людей, которые желают ей смерти. Без его вмешательства она сама принесет себя им на блюдечке с голубой каемочкой. Она была невероятным бойцом, но при этом безрассудной до глупости. Люди Тероверде запытают и убьют ее без колебаний. Демир вскочил на ноги, сжав кулаки, чтобы унять дрожь. Мог ли он вообще сделать хоть что-то, чтобы удержать Чиату от продолжения ее миссии? Вряд ли. Но… если он ничего не предпримет, у него появится еще один повод для сожалений, который придется тащить на себе остаток его никчемной жизни.

Вместе с этим хлебом к нему вернулась способность здраво мыслить. Холод от сырой одежды на утреннем ветру обрел осязаемость. Он глубоко вздохнул, закашлялся, заставил себя сделать еще один вдох, одновременно запуская пальцы в растрепанные волосы и ощущая гладкость своих щек. Замерев, он изучил свое отражение в витрине лавки. Его одежда была чистой впервые со времен Холикана. Если быть честным, Чиата оказалась права. Козлиная бородка ему шла.

Выглядел он достаточно прилично, чтобы влиться в утренний поток пешеходов и не привлекать лишнего внимания. Срезанный у кого-то кошелек обеспечил его деньгами, и он вернулся в пекарню за хлебом, выпечкой и молоком. Пальцы сработали ловко. Что ж, по крайней мере, это он все еще умел.

«Сохраняй спокойствие», — сказал он себе. «Улыбайся. Ты не сбегал, просто вышел купить завтрак. Ей это понравится».

Демир подумал о цветах и перьях на потерянной шляпе Чиаты. Возвращаясь пройденным путем, он внимательно осматривал придорожные канавы в этом малонаселенном районе и время от времени останавливался, чтобы собрать букет из диких ромашек и жимолости. «Надень маску обратно, Демир», — мысленно твердил он себе. «Не показывай ей панику в своих глазах».

Постепенно он оторвался от своих мыслей настолько, что осознал, что за ним следует стук копыт. Возле дорожного указателя на перекрестке он поставил сапог на камень, делая вид, будто заправляет штанину, а сам украдкой бросил взгляд назад. Сердце упало. Семеро или больше стражников на лошадях держались на расстоянии. Кое-кто притворялся, будто не смотрит на него, но актерских способностей им явно не хватало. Он взглянул налево, потом направо. Еще больше стражников в серо-зеленой форме. Они держали в руках винтовки и карабины, их челюсти были крепко сжаты.

Сомнений не оставалось. Они пришли за ним.

Как ни странно, все это уже не казалось таким уж ужасным. На него снизошло великое спокойствие, и Демир поймал себя на мысли, что даже надеется, будто они изрешетят его пулями и оставят здесь, в канаве. Невольная улыбка промелькнула на его губах, в то время как рациональная часть мозга отчаянно протестовала. Как они его нашли? Ах, погодите. Он опустил плечи, закрыл глаза и прислушался к своим магическим чувствам.

Там, среди конных стражников, был еще один гласдансер. Конечно. Демир выдал себя, когда спас Чиату от петли. Они прознали, что в городе находится гласдансер, и привели своего, чтобы тот его разыскал. Как, черт возьми, такая маленькая провинциальная семья-гильдия могла себе позволить содержать гласдансера? Впрочем, ответ на этот вопрос он тоже знал: этот гласдансер был несильным.

Стражники поняли, что их заметили, и провели короткое совещание, прежде чем один из них приблизился. Это был широкоплечий юноша с двухдневной щетиной на красивых щеках. Демир видел, как дрожали его руки, сжимавшие поводья. Он остановился, прочистил горло и украдкой оглянулся по сторонам.

Демир поступил так же. Соратники стража уже заняли свои позиции, и на Демира было нацелено бесчисленное множество стволов. Даже если бы он захотел, вряд ли у него получилось бы отбиться до того, как кто-нибудь в него выстрелит.

Самым пугающим во всем этом было его собственное ледяное спокойствие.

Конный страж снова прочистил горло. «Сэр, — произнес он, — леди Вави Тероверде просит оказать ей честь и прибыть в ее поместье».

«А если я откажусь?» — спросил Демир.

Исполнитель напрягся, его глаза наполнились ужасным осознанием того, что он умрет первым. «Пожалуйста, не делайте этого», — тихо попросил он.

Демиру не нравилось то психологическое воздействие, которое его магия оказывала на других. Он предпочитал заводить друзей и врагов по-старинке. Но порой даже он вынужден был признать, насколько же это забавно. «Ладно, — согласился он, бросая букет цветов и оставляя свой завтрак на земле, — но я устал ходить пешком. Дай мне свою лошадь».

Чиата не ожидала того разочарования, которое испытала, проснувшись в одиночестве. Это чувство засело у нее в животе свинцовой тяжестью, которая стала еще ощутимее, когда она оделась и обошла маленькую загородную виллу. Никаких следов ее спутника обнаружить не удалось, если не считать отпечатков сапог в грязи на тропинке за садовой оградой. Она пару минут посидела на корточках возле этих следов, борясь с внутренним разочарованием.

Это был не первый раз, когда она просыпалась одна после приятно проведенной ночи. Раньше это ее никогда не беспокоило, а на самом деле часто играло на руку. В конце концов, членам Двора Лилий запрещались длительные привязанности.

Так почему же она чувствовала себя… преданной?

Потому что он разговаривал с ней на балкани, не выставлял напоказ свою силу и обладал поразительно ловкими пальцами. Он ей понравился, и она хотела провестм с ним больше времени. У Чиаты скрутило живот. «Черт возьми», — пробормотала она и пнула камень. Когда она закончила ругаться и прыгать по кругу, то решила, что ей нужно раздобыть себе сапоги, прежде чем идти дальше. Как она их добудет, она не знала, но…