Дверь за ними закрылась, и в кабинете снова стало так же спокойно, как было до их прихода, словно разговор не оставил после себя ничего, что требовало бы продолжения. Данилов ещё некоторое время смотрел в бумаги, но взгляд уже не цеплялся за строки, а проходил мимо, и только тогда он чуть медленнее, чем обычно, отложил ручку. Мысль возникла не сразу – сначала это было лишь смутное ощущение, что в этой девушке есть что-то знакомое – внешне, в словах, даже в самом присутствии, в той странной уверенности, с которой она говорила вещи, не имея ни одного доказательства. Он попытался отмахнуться от этого, вернуть внимание к работе, но ощущение не ушло, наоборот – стало чётче, настойчивее, будто требовало, чтобы он всё же за него зацепился.

Уже ближе к концу рабочего времени, когда кабинет опустел, а привычная суета сменилась тишиной, он вдруг вспомнил... Сначала – отрывками, без связной картины: разговоры, чужие пересуды, чьи-то приглушённые голоса, в которых было больше страха, чем любопытства. Потом – яснее, почти как сцена, которая долго лежала где-то на дне памяти и теперь всплыла сама собой. Девушка, молодая, такая же рыженькая, с зелёными глазами, которая... Он вспомнил, как это обсуждали, как долго не могли понять, что именно произошло, почему всё пошло не так, и почему двое здоровых парней, которые просто решили поспорить, не смогли выбраться. Вспомнил и то, как спустя время всё это начали связывать с тем её... предсказанием? Данилов провёл рукой по лицу и медленно выдохнул. Он не верил в подобные вещи – ни тогда, ни сейчас. Для него существовали факты, доказательства, протоколы, а всё остальное не имело значения. Но этот случай почему-то всплыл и не уходил из головы.

Он посмотрел на стол, на лежащие перед ним документы, и на мгновение задумался чуть дольше, чем позволял себе обычно, прежде чем снова взяться за работу, уже без прежней уверенности в том, что всё в этой истории так однозначно, как кажется.

Они прошли в зал ожидания, где шум аэропорта стал глуше, растворившись в ровном гуле голосов, объявлений и перекатывающихся чемоданов, и только редкие взгляды проходящих людей иногда задерживались на них, не находя в этой паре ничего, что могло бы вызвать интерес или тревогу. Альберт был напряжён, но это напряжение уже не было прежним – в нём появилась собранность человека, который принял решение и теперь движется только вперёд, не позволяя себе ни сомнений, ни лишних эмоций, потому что каждая минута теперь имела значение. Аглая шла рядом, чуть позади, как будто инстинктивно уступая ему пространство, и это выглядело естественно, привычно, почти правильно, хотя внутри у неё всё было натянуто до предела, как тонкая нить, которая могла оборваться от любого неверного движения. Они сели. Альберт не сразу заговорил, он какое-то время просто смотрел вперёд, будто выстраивал в голове последовательность шагов, и только потом повернулся к ней.

– Начинай, – сказал он спокойно, но без мягкости, без отступлений, которые могли бы дать ей возможность уйти в сторону или спрятаться за общими фразами.

Аглая медленно выдохнула, опустила взгляд на свои руки, словно собираясь с мыслями, и только после этого заговорила, тщательно подбирая слова, стараясь удерживать ровный тон, в котором не должно было быть ни лишней дрожи, ни поспешности.

– Его зовут Вениамин, – произнесла она тихо. – Я познакомилась с ним не здесь, раньше, давно… ещё в Турции. Он… он умеет производить впечатление, образован, знает три языка, никогда не действует открыто, он всё делает через ситуации, деньги.

Альберт слушал её молча, не перебивая, и чем дольше она говорила, тем яснее становилось, что речь идёт не просто о человеке, с которым случайно столкнулась Вероника, а о системе, в которой всё давно выстроено и работает по своим, закрытым правилам. Аглая на секунду замолчала, будто подбирая слова осторожнее, чем раньше, и только потом продолжила, уже тише, с заметным внутренним напряжением.

– Я не знаю всего, – произнесла она, не поднимая взгляда. – Но он не из тех, кто живёт обычной жизнью. У него всегда есть люди рядом, и это не просто охрана или сотрудники… это другие связи. Иногда складывается ощущение, что он вообще не действует напрямую, а всегда через кого-то.

Девушка сделала короткую паузу, и в этой паузе впервые прозвучало неуверенное, почти личное воспоминание, от которого ей самой было не по себе.

– И ещё… – добавила она тише. – Однажды он, как бы… спас меня.

Альберт чуть повернул голову, но не перебил. Аглая медленно выдохнула, будто решаясь говорить дальше.

– Тогда я даже не понимала, куда попала. Это было место… откуда сложно выйти просто так, и… Он появился там случайно или нет – я не знаю, но он вытащил меня оттуда. Заплатил, договорился, забрал. И с тех пор… он постоянно напоминал, что я ему должна.

Она на секунду сжала пальцы, будто пытаясь стереть из памяти саму формулировку.

– Не в смысле денег, – добавила она. – Он говорил иначе. Что теперь я принадлежу ему, что он меня «выкупил» и я должна быть рядом, должна слушать… что это теперь моя обязанность.

Слова прозвучали глухо, и она наконец подняла глаза, словно проверяя, как он это воспринимает. Альберт смотрел внимательно, без лишних эмоций, но в его взгляде уже появилось то самое холодное напряжение, которое возникает, когда картина начинает складываться в слишком опасную цельность. Аглая быстро продолжила, словно боялась, что он остановит её раньше времени.

– И я не знаю, чем он реально занимается, – сказала она. – Но вокруг него всегда люди, которые не задают вопросов, и, если он решит, что она должна быть с ним… он не допустит, чтобы она смогла уйти… Пока я была рядом, он несколько раз менял имя, паспорт, как свой, так и мой. Я… уже давно не Аглая. Как только он забрал меня с того места... он сделал документы на другое имя – Виолетта. А потом, он... менял имена, места, города и даже страны... Сейчас у него снова неприятности… Прости... Найти их будет... очень сложно.

Она замолчала. И на этот раз тишина между ними стала другой – более собранной, как будто теперь это была уже не просто история, а направление движения. Альберт медленно отвёл взгляд к табло рейсов, где уже был их маршрут, и тихо, почти без эмоции, произнёс:

– Тогда времени у нас меньше, чем я думал.

Ночь прошла тяжело, как будто не было ни сна, ни покоя, только редкие провалы в забытьё, из которых Вероника выныривала с тем же чувством тревоги, с той же тяжестью в груди, и утро наступило не как облегчение, а как продолжение того, от чего невозможно было скрыться. Свет, пробивающийся сквозь плотные шторы, казался чужим, резким, неуместным в этом замкнутом пространстве, где всё подчинялось не времени суток, а его присутствию, его настроению, его решениям, и она ещё несколько секунд лежала неподвижно, прислушиваясь к тишине, пытаясь понять, здесь ли он. Вениамин стоял у окна, уже одетый, собранный, словно этот день для него был обычным, заранее продуманным, лишённым любых неожиданностей, и только когда он повернулся, в его взгляде мелькнуло что-то нетерпеливое, резкое, как если бы её существование в этом пространстве требовало от него усилий.

– Вставай, – коротко бросил он.

Вероника подчинилась без слов, двигаясь медленно, стараясь не провоцировать его ни взглядом, ни интонацией, ни даже лишним движением, потому что теперь она слишком хорошо понимала, что любое отклонение может обернуться чем-то большим, чем просто раздражение. Он больше молчал и выглядел хмурым.

Завтрак, принесённый в номер, остался почти нетронутым. Он ходил по комнате, проверял телефон, что-то писал, звонил, говорил тихо, отрывками, и в этих коротких разговорах было больше напряжения, чем в любых его прямых угрозах. Вероника сидела, стараясь не привлекать внимания, но именно это бездействие обостряло всё внутри, заставляя прислушиваться к каждому слову, к каждому изменению в его голосе. Телефон снова зазвонил.