Теперь, вспоминая этот разговор, она всё яснее понимала, что, возможно, именно в таких моментах и скрывается самое сложное – не в том, чтобы увидеть или почувствовать, а в том, чтобы решить, имеет ли она право это озвучить. Она снова зашла в одну из социальных сетей и сразу же увидела новую фотографию. Вероника с мужем на красивом фоне. Они улыбаются, демонстрируя своё счастье. Авигея успела подумать, что, возможно, она всё-таки ошиблась тогда, сказав, что одна из сестричек-близняшек, выйдет замуж не совсем удачно, и уже хотела пролистать дальше, как вдруг всё изменилось...
Перед её взором возникло огромных размеров здание, со множеством стеклянных витрин, ярусов, наполненное людьми, шумом, музыкой и среди всего этого она чётко увидела два силуэта. Возле одной из многочисленных витрин, с удивлением на лицах, стояли две совершенно одинаковые девушки – Вероника и её пропавшая сестра Аглая. Она видела их так отчётливо, что на короткое мгновение даже услышала фразу: «Я жива»
Видение исчезло также неожиданно, как и появилось. Авигея сидела у себя в комнате, с телефоном в руках, экран которого уже успел погаснуть.
Она прошептала:
– Я ошиблась... Я тогда ошиблась... Значит, есть шанс, что не все мои видения сбываются в точности? Аглая нашлась, она сможет вернуться. Вероника счастлива в браке, это видно, такое не сыграешь...
Сердце застучало быстрее, волна невесомого восторга и радости заполнила её душу. И, в этот момент, она, казалось, получила надежду – не маленькую, не хрупкую копию, а самую настоящую, хоть и не до конца объяснимую... Авигея долго не двигалась, будто боялась разрушить это состояние одним лишним жестом, и только пальцы чуть сильнее сжали телефон. Мысль о том, что она могла ошибиться, не пугала – наоборот, в ней было что-то почти освобождающее, как будто трещина появилась не в её восприятии, а в самой неизбежности, к которой она уже начала привыкать. Если хотя бы часть этого не является приговором, если будущее не вырезано в одном – единственном варианте, значит, в этом есть пространство. Значит, есть возможность, что её собственные ощущения не всегда означают финал, не всегда ведут к точке, после которой ничего нельзя изменить. Эта мысль была хрупкой, но от этого только более живой, и Авигея впервые за долгое время позволила себе не оттолкнуть её сразу.
Она медленно поднялась с кровати, прошлась по комнате, не включая свет, словно боялась спугнуть то, что только начало складываться внутри. В голове ещё звучало короткое «я жива», и она пыталась понять, было ли это частью того же состояния, или отдельным, случайным обрывком, который её разум дорисовал сам. Но даже если это было только ощущение – оно оставалось слишком чётким, чтобы просто отбросить его. И вместе с этой новой, осторожной надеждой появилось другое чувство – не уверенность, а вопрос, который раньше она не позволяла себе формулировать до конца. Если это не всегда окончательно… если это может быть иначе… тогда что именно она видит? И почему это приходит именно так, без предупреждения, без выбора, без её согласия?
Авигея снова села и долго смотрела в темноту экрана, как будто в этом простом, тёмном стекле могло появиться хоть какое-то объяснение, но вместо ответов приходила только тишина, и в этой тишине впервые не было ощущения тупика – скорее ожидание, будто что-то ещё должно проявиться, если она сумеет задать правильный вопрос. И тогда она очень осторожно попробовала не закрыться от этого, а наоборот – удержать внутри себя сам факт вопроса, не убегая от него сразу…
Возвратившаяся со свидания подруга Татьяна открыла комнату, включила свет и громко вскрикнула.
– Авигея... блин, напугала меня! Ты чего без света сидишь?
Девушка стояла посреди комнаты, прижав руку к груди.
– Ты чего? Случилось что-то, да?
Она подошла и присела рядом. Авигея повернула голову, посмотрела на Таню и спокойно спросила:
– Ну, как свидание?
– Да всё нормально, – отмахнулась подружка. – Ты почему такая?
Авигея пожала плечами.
– Ничего. Просто... думала. В тишине.
– Почему в темноте? Не пугай меня, пожалуйста, – в шутку бросила Татьяна, встала и, пройдя на свою половину, начала переодеваться.
– Ты и чай не пила? Сейчас поставлю. Мы с Толиком в кафешке были, я не голодная, но чаю выпью с тобой.
Подруга ещё что-то продолжала говорить про погоду, про музыку, про вкусный десерт, но Авигея почти не слушала. Она включила телефон и решительно открыла переписку с Максимом. Кивая и делая вид, что слушает Татьяну, написала:
«Привет. Нужно поговорить».
Потом перечитала и добавила:
«Это очень важно».
Нажала отправить и приготовилась ждать. Максим был в сети три часа назад, но Авигея не торопилась. Пока они пили чай с подругой, телефон тихонько тренькнул. Она протянула руку и открыла сообщение.
Максим:
– Привет. Давай поговорим. Когда?
Авигея ответила:
– Давай уже завтра, перед парами. Сможешь?
Максим:
– Конечно.
Авигея:
– Тогда в 7:30 в коридоре главного корпуса.
Максим:
– Договорились. До встречи.
Авигея:
– Да, пока.
Она вышла из диалога, отключила телефон и прилегла на кровать. Таня села за учебники. Девушка включила лампу и открыла конспект, но по её мечтательному выражению лица было видно, что мысли в голове совершенно не про подготовку к лекции. Авигея усмехнулась и решила не отвлекать подругу. Она тоже ушла в себя, в свои раздумья о том, как именно рассказать Максиму о том, что она увидела сестричек-двойняшек вместе. Девушка лежала, не меняя положения, и смотрела в потолок, на едва заметные тени от лампы, которые медленно колыхались от сквозняка, и в этом почти неподвижном пространстве мысли наконец перестали метаться, выстраиваясь в одну, ещё не до конца оформленную, но уже устойчивую линию. Встреча, назначенная на раннее утро, вдруг перестала казаться просто разговором – в ней появилось значение, которого она сама до конца не понимала, но уже ощущала, как нечто важное, требующее не только слов, но и внутренней ясности.
Авигея попыталась представить, как всё скажет – спокойно, не пугая и не давая лишней надежды, но почти сразу поняла, что это невозможно рассчитать заранее, потому что дело было не в формулировках, а в том, как он это услышит. Максим всегда был из тех, кто чувствует больше, чем говорит, и потому любое её слово могло оказаться сильнее, чем она рассчитывает, а значит, ответственность, от которой она так долго пыталась уйти, снова возвращалась к ней.
Мысль о том, что она собирается рассказать ему, после всего, что произошло, не казалась случайной. Вспомнив его взгляд тогда – растерянный, почти испуганный, но упрямо ищущий ответа, – она вдруг ясно почувствовала, что тогда просто не была готова, а сейчас, возможно, впервые приблизилась к тому состоянию, в котором можно хотя бы попробовать не отступить. И всё же оставался вопрос, который не давал ей полностью успокоиться – как именно она должна сказать… Не сам факт, не сухое описание того, что она увидела, а смысл, который за этим стоит, потому что если её прежние слова когда-то уже повлияли на чужие жизни, то теперь она не имела права говорить так же, не задумываясь о последствиях, если до конца не понимала их.
За письменным столом негромко перелистывались страницы, Татьяна что-то тихо записывала, иногда останавливаясь, и эта простая, привычная жизнь, происходящая совсем рядом, вдруг показалась Авигее почти недосягаемой – не потому, что она была другой, а потому, что сама Авигея уже не могла быть в ней так же беззаботно, как раньше. Она закрыла глаза, не пытаясь уснуть, а скорее позволяя мыслям постепенно замедлиться, и в этом состоянии, на границе между усталостью и вниманием, впервые за долгое время не стала отталкивать то, что могло прийти. Теперь это было не страхом и не бегством, а ожиданием – тихим, сосредоточенным, как если бы она действительно была готова услышать ответ, если тот вдруг появится.
К утру это решение уже не казалось ей ни случайным, ни поспешным, словно за ночь оно успело укорениться и занять своё место среди тех немногих вещей, в которых она больше не сомневалась. Авигея не могла объяснить, откуда берётся это чувство, но оно было настойчивым и ясным: родителям Аглаи нужно сказать, они должны знать, что их дочь жива, что где-то рядом с Вероникой есть ещё одна – та, о которой сейчас все говорят как о пропавшей, будто её уже нет. И в этом желании не было ни стремления доказать что-то, ни попытки вмешаться в чужую судьбу – скорее тихая, но упрямая необходимость сделать то, что, как ей казалось, она обязана сделать. Поэтому, когда они с Максимом встретились в коридоре ещё до начала занятий, в почти пустом здании, где шаги звучали слишком отчётливо, а голоса казались лишними, она не стала откладывать разговор, не пыталась смягчить или увести его в сторону.
