К черту.

Вернув створку на место, он судорожно вгляделся в свое лицо в полуглянцевом отражении на стекле. Смотрел так, будто сам себя не видел целую вечность и боялся теперь не узнать.

Сидящий рядом Ларс пихнул его в плечо, будто напоминая, что он не один.

— С возвращением, Симме. Сдается мне, это дело надо отметить.

— Надеюсь, дома у тебя есть что-то, что для этого дела сгодится.

— Даже не сомневайся. Так, я минут десять на телефоне повишу… Чтобы вечер был действительно томным.

Хеллстрему помнилось, что у Ларса действительно было все. А то, чего не находилось у него дома, он всегда мог достать с потрясающей оперативностью. Мысли о том, чтобы закинуть себя хоть чем-то, были равносильны возвращению в Сконе. В тот самый июль, который уже вот-вот станет окончательно прошлым.

В пять минут до того, как случилось что-то непоправимое…

При мысли о Сконе жжение внутри становилось только сильнее, потому что вопросов у него по-прежнему было больше, чем ответов. Потому что та поездка на море была целиком и полностью ради Майи, которой он обещал показать настоящее шведское лето. Которое не хуже, чем где-то на далеком юге.

Нет, не так. Которое лучшее во Вселенной.

— Вот же, бля… — сказал он вслух едва различимо, будто резюмируя результаты своих собственных усилий. И если послать Иду было совсем просто — и это было совершенно благое дело, поскольку весь сегодняшний вечер он только то и делал, что терял самоконтроль, — то отвязаться от мыслей о Майе Нордин ему так и не удалось.

Даже когда он хватал ртом воздух, а руками — перила узкой лестницы, его ладони помнили жар ее тела часом раньше, когда он в своей медвежьей манере пытался что-то исправить. Набивая себе цену и извиняясь, вламываясь в ее рот своим языком и вдыхая ее запах, который не изменился ни на йоту за все эти месяцы.

Тем сложнее было отпустить ее даже в мыслях. Хотя Саймон и понимал, что так надо. В этом было что-то сродни обидной, но справедливости, потому что сегодняшний вечер испортил он сам. Ему было, что сказать, кроме той песни. Но злость, в конечном итоге, вернувшая ему память, взяла верх.

Что он мог сделать на старте? Что он вообще мог сделать, если Майя была права тогда, предположив, что он хочет от нее секса — здесь же, немедленно? Даже если речь идет о служебном сортире «Сквизера»…

Да хоть где угодно! Здесь и сейчас. И всегда — пока смерть не разлучит их.

Он хотел тогда и не расхотел теперь. И мысль о том, что кто-то другой получит то, что так нужно ему самому, выворачивала ему руки из плеч — большие и сильные, но совершенно беспомощные теперь. Саймон всегда думал о ней, как думал бы собственник. Как конченый эгоист. Но теперь к этому примешивалось и еще что-то, отчего весь этот жар внутри не уходил, становясь только сильнее по мере щелканья счетчика такси.

Вторая волна осознания захлестнула его внезапно, перекрывая даже смеющееся лицо Марса в его воспаленном воображении. Они с Майей не виделись почти полгода. И за это время…

Что могло измениться за это время?

Когда она узнала, что он не один?

Когда, мать ее, она забила на сам факт его существования?

Сколько их было или могло бы быть с того момента, как он перестал искать встреч и дал зеленый свет своей гордости?

«Если я не нужен тебе, то мне плевать», — как-то так он сформулировал это для себя. И ему стало плевать на все то, что вообще имело значение: на группу, на годами выстраиваемую репутацию «плохого парня», на уличный стиль и на рок-музыку. Его двигатель работал на износ даже тогда, когда он летел в пропасть, потому Саймону казалось, что он достаточно быстро достиг своего дна. Казалось, все осталось на том самом солнечном пригорке, где ему, Грешнику, видимо, напекло-таки голову.

И вот сегодня в дно постучали.

И как бы ни было больно, — а у этой его боли был какой-то сладковатый привкус обреченности, — что-то подсказывало ему, что Майя все еще летит. Летит с той самой головокружительной высоты, куда они забрались вместе. И откуда мир казался чертовски маленьким, будто игрушка на взрослой ладони.

— Ты будешь… — начал было Ларс, но уже по его глазам Саймон видел, что на повестке дня стоит самое что ни на есть блядство. В конечном итоге, Лапуля сегодня тоже остался без сладкого.

— Я все буду, Ларс, — закончил он начатую приятелем фразу. — Я уже и подзабыл, как с тобой бывает весело. Только… Давай без фотоотчетов в соцсетях?

— Окей, — отозвался Берглунд, продолжая свои переговоры. — Нам хватит одной пташки или возьмем с собой парочку?

— Ты ебу дал?! Одну мы в усмерть заездим!

Лапуля рассмеялся, прикрывая динамик ладонью.

— Звучит как музыка… Это я и хотел услышать, Симме.

— В жопу иди! — возмутился Саймон впервые с момента выхода из клуба. — Не надо звать меня так!

— А ты, похоже, действительно раздупляешься, друг мой.

Улыбка Хеллстрема становилась все шире, а глаза — все злее. Иде, хотя она вряд ли думала об этом сейчас, еще очень даже повезло, что сегодня они не лягут в одну постель. Потому что с этой стороны он был для нее форменным незнакомцем.

Саймон ни разу не причинил ей боль. И ни разу не просил, чтобы она сделала больно ему — тем или иным способом. Между ними не было и капли той жгучей нежности, которой были пропитаны простыни его съемной квартиры в Сольна. Быть может, именно поэтому он не привел ее туда ни разу, даже когда успокоился?

Две пташки, Ларс. Две. В самый раз.

Пульс жизни глухо отдавался в висках. И одно-единственное имя терялось в нем, растворяясь, становясь частью этого вечного ритма.

Лапуля с упоением поливал шампанским обнаженную грудь платиновой блондинки с длинными наращенными волосами. Девушка смеялась, пузырьки шипели, лопаясь… Никто не смог бы разобрать, чего в этой огромной ванне больше — воды, игристого или глиттеров. Они уже собирались повторить, когда дверь открылась и на пороге возникла ее кудрявая рыжеволосая подруга в одних чулках — правый был спущен почти до колена.

Сев на бак для белья, она попыталась прикурить сигарету, но в ее зажигалке не было никакого огня.

— Шештин, иди к нам! У нас весело, — позвала ее блондинка, но та только тряхнула головой, отмахиваясь.

— Это тебе придется пойти со мной, Клара. А лучше — вместо меня, потому что я уже не могу… Это монстр какой-то. Он что, в тюрьме сидел? Ездил на необитаемый остров?

— Он был в коме, пташка, — отозвался Лапуля. — Примерно, четыре месяца. Будь с ним поласковее, ладно?

— Не-не, я — пас… Курю и сваливаю, пока он спит.

Ларс рассмеялся. Все это отчетливо смахивало на признаки жизни.