Вынув чашку из шкафа, он слегка сполоснул ее от пыли, прежде чем наполнить водой. Нет, он любил племянников, но не рвался заменить им отцов. И уж тем более не мог заменить отца собственной сестре: максимум, что мог дать Симме — крепкие кулаки и эту вот нехитрую крышу над головой. Впрочем, большего она и не просила. Просто ее тотальная беспомощность, так умиляющая шведов предпенсионного возраста, еще заставших мир, в котором женщина не выходила из треугольника: «Дети-Кухня-Церковь», бесила его чем дальше, тем сильнее.

Надорванная жизнью, но продолжающая барахтаться, Майя нравилась ему куда больше.

Майя.

Поправив водный баланс, Саймон вернулся в спальню.

— Солнце село, детка. Нам пора возвращаться туда, откуда все началось, — сообщил он довольно громко, заваливаясь на кровать рядом с девушкой.

— Я сегодня не работаю, — сонно проговорила она, не открывая глаз. — Так что отъебись, сделай милость, Петер…

Он подавил вспышку ярости, прекрасно понимая, что она еще спит. Прикосновение его руки было почти нежным. Ее горло в который раз затрепетало под дубленой кожей ладони Хеллстрема.

— И увидел я сон, и этот сон ускользнул от меня…[5] — вольно процитировал он Писание. — Милая, я могу и разозлиться.

Ее сдавленное: «Симме» могло бы быть похожим на хрип, но вместо этого Майя улыбнулась, накрывая его руку своей. Ослабив захват, Саймон склонился над ней, прижимаясь лбом к ее лбу.

— Погнали отсюда. В чертовом свинарнике не встанет даже у такого ебливого кобеля, как я. Здесь прокисшие детские кашки разве что с потолка не капают…

— Хорошо, что использованных резинок на виду нет.

Отпрянув, он рассмеялся.

— Думаешь, она ими пользуется? — в голосе Симме сквозило ехидство. — Трине ебется редко, но метко. И плоды ее любви скоро будут вполне самостоятельно клянчить бабки у доброго дяди Саймона.

— Доброго? — уточнила Майя, завладевая его расслабленной рукой и мягко обхватывая губами большой палец.

— Он добр ко всем, кто не испытывает его терпение. Как вот ты сейчас, детка.

— Тебе не нравится? — поинтересовалась она, оставляя его палец в покое. Но он тут же предложил ей другой — средний. Длиннее. Настойчивее. Она не отказалась, впуская его по самый перстень и тут же выталкивая обратно. Игра была дурацкой хотя бы потому, что быстро заводились оба.

— Нравится, — после небольшой паузы ответил Хеллстрем, укладываясь рядом и тут же обхватывая Майю за талию свободной рукой. — Нравится. Но давай не здесь? Поехали ко мне…

Посмотрев в его глаза, она не увидела пугающей глубины. Была легкая усталость, сродни рассеянности — но не более того.

— Закинешься чем-то, чего здесь нет?

— Могу и тебя закинуть, чтобы ты поменьше пиздела. Знаешь, такие клубные пилюльки, от которых девочки становятся очень влажными и совершенно безотказными. Как шлюхи-иностранки на Мастер Самуэльсгаттан[6]…

— Симме, ты фантазируешь?

— Я почти кончаю, Майя. Особенно, когда думаю о том, что могу сделать с тобой у себя на этаже.

— И что же?

Вместо долгого объяснения, он взял ее руку и пристроил ее ладонью прямо поверх изрядно напряженной ширинки собственных джинсов.

— Это все — твое. Шевелись, мы поедем на метро.

Еще никогда фрекен Нордин не собиралась на блядки с такой скоростью. И с дежавю, настойчивым до изжоги.

В вагоне метро было не слишком людно, несмотря на вечернее время. Сидя в самом дальнем углу, Хеллстрем позволил бледно-голубым прядям спадать на его лицо. Привалившись к его плечу, Майя смотрела, как он улыбается чему-то своему, напевая под нос мелодию, которая не казалась ей знакомой. Больше всего ей хотелось оказаться сейчас в его полуобитаемой холостяцкой квартире и валяться на постели в приятном полумраке.

Желательно, с бутылкой виски или, на худой конец, Егермейстера.

Ей было холодно до дрожи, несмотря на влажное тепло дыхания метрополитена. Спрятав руки под курткой, она поежилась. И тут же очутилась в объятиях Саймона, горячего, словно печка.

— Не расслабляйся, детка, — прокомментировал он, склоняясь к самому ее уху. — Вечер еще только начался.

— Мне холодно…

— Будет жарко, я обещаю, — поймав ладонь Майи, он положил ее к себе на грудь. Сердце под белым трикотажем с полустертыми буквами, — этакий бытовой винтаж, — стучало гулко и не слишком-то равномерно, будто крупный мотылек, накрытый стаканом. Прижавшись к его груди еще и щекой, фрекен Нордин зажмурилась, стараясь не думать ни о чем, кроме этого сбитого с толку химией пульса. — Эй…

— Симме, ты придурок… Ты такой придурок, Симме, — прошептала она, надеясь, что шум движения заглушит эти слова. Что они завязнут в его пахнущей солнцем, потом и сигаретами майке.

Но Саймон услышал. И уже второй раз подряд подавил в себе смутную ярость, выпуская на поверхность только очередную кривую усмешку. Его собственные мысли крутились вокруг мотивчика, к которому он никак не мог придумать слова. И вокруг текста, мотива к которому еще не было.

В Сольна они очутились, когда небо стало ярко-синим, будто подсвеченным изнутри. Ветви деревьев проступали на этом фоне особенно отчетливо: увидев контуры набухающих почек, Майя впервые подумала о том, что приходит весна. Это было странно, но ей подумалось и о том, что глупо умереть, не увидев весну.

Она понимала, что это — очередной капкан жизни, которая никогда не бывает справедливой. Решительность, накатившая на нее в период Козерога, сменилась сумасшедшим азартом Водолея и уже изрядно разбавлена апатией Рыб. Еще пара недель — и до жизнелюбия Овна рукой подать…

После весны ей захочется лета, после ночи безумия с Саймоном — продолжения. И что дальше? Чувство контроля — ложное, но казавшееся таким незыблемым, — таяло, словно обмылок Луны в этом чудовищно ярком небе над шведской столицей. Вместо него возвращался страх. Здесь и сейчас он был главным признаком жизни.

Впереди по курсу маячил Макдональдс. Золотая буква «М» врезалась в кобальтовую синеву: окруженная световым ореолом, она парила над урбанистическим холлом, внутри которого копошились, преимущественно, студенты, родители с нетерпеливыми детьми и мигранты. К горлу Майи подкатил едкий комок при одной только мысли о пахнущем картошкой фри торговом зале, где каждые пару минут кто-то гортанно кричит: «Свободная касса!». О жирных наггетсах в панировке, о текучих соусах и вялых салатах… Но буква-символ манила ее, будто маятник гипнотизера, подвешенный прямо над головой.

Смотреть было приятно.

— Даже не думай, — осторожно подцепив ее под локоть, Саймон развернул ее к пешеходному переходу. — С меня этого фастфудного дерьма хватит. В моем холодильнике мерзнет мясо и сохнет хлеб. Может, даже пара томатов найдется. Если ты готовишь хотя бы в половину так же хорошо, как трахаешься, то придумаешь что-нибудь. Ты же девочка…