Источник тем временем менялся. Он уже не просто убывал. Сжимался и разжимался сам собой, коротко и часто, будто живое, которому больно. Возвышение приучило меня чувствовать источник как ещё один орган, вроде сердца или лёгких. И теперь этот он дёргался внутри в судорогах, а помочь ему я ничем не мог.

Вдруг в темноте появились голоса. Сначала я решил, что снаружи. Прислушался. Нет. Они шли не от двери, а изнутри, из самой черноты. Такие тихие и знакомые.

Голос Сейны, ленивый и мягкий: «Кричи» — требовала она.

— Нет… — прошептал я в ответ.

«Семя шалха! Сын воров! Проклятый…» — звенел голос Тарима.

«Почему ты не умер? Ты должен был исчезнуть вместе с ними!» — откуда-то сверху зазвучал Золтан.

Их не было здесь. Я знал это. Тарим мёртв, как и Золтан. Я убил их, но они говорили, наслаивались друг на друга, и от этого чернота делалась гуще, а мысли расползались.

Голоса вокруг безостановочно множились. К уже знакомым постоянно прибавлялись новые, чужие и какие-то совсем старые, которых я не узнавал вовсе. Будто эта комната впитала в себя всех когда-либо бывших здесь людей и теперь возвращала их разом. Они непрерывно звали, и в какой-то миг моё собственное имя прозвучало во мне незнакомо, каким-то чужим звуком, к которому я вроде и не имел отношения. Рейланд… Кто это? Тот, что выживал в руинах? Тот, что дрался во дворе? Или тот, что стоит сейчас в этой темноте и по капле утекает в тьму?

И вот тут я испугался уже по-настоящему, осознав, что начинаю стремительно терять способность различать ту грань, где кончаюсь я сам, и где начинается та самая пустота, которая жадно меня пьёт. Я понял, что на самом деле делает эта комната. Её цель не в том, чтобы просто выпить чужую силу, она ещё пытается извести человека изнутри. Довести его до того самого края, за которым он уже сам не понимает, где он находится и кем вообще является. Вот только я не собирался так просто сдаваться.

Я изо всех сил вцепился в спасительный счёт и принялся мысленно вызывать перед глазами образы. Раз, и вот звучит голос матери, чьи руки перепачканы в муке. Два, и отец сидит у огня, методично правя древко и даже не глядя на меня. Три. Я упрямо держал эти воспоминания как щит против чужих голосов, выставляя своё собственное против наведённого морока.

И тут темнота нашла новое. Она подсунула мне не голоса даже, а строки. Те самые, из библиотеки, что я так и не успел обдумать. Свет не дар, а знак бедствия. Если свет не находит отмеченного, забирает тех, кто его укрыл. В черноте эти слова обрели вес, какого не было на бумаге. Что, если эта тьма, что пьёт меня сейчас, сродни тому свету? Что, если родителей забрало вот такое же, только больше, ярче, страшнее?

— Нет! — закричал я или мне это только показалось.

Стоит мне только поддаться, и эта проклятая комната без остатка доест всё то немногое, что от меня ещё осталось. Я силой загнал эти строки обратно туда, откуда они выползли, и снова вернулся к счёту.

Не знаю, сколько это длилось. Может, сотню пульсаций или несколько тысяч. Источник убывал, ритм плыл, голоса лезли, а я держал всё это.

Меня схватили чьи-то чужие, но совершенно точно живые руки, и только в это мгновение я с запозданием понял, что всё это бесконечное время на самом деле лежал на полу, а вовсе не стоял. Меня куда-то поволокли. Свет ударил в глаза, резкий после черноты, и я зажмурился. Ноги не слушались. Меня протащили через порог и бросили.

Упал на камень. Холодный, шершавый, настоящий. Сознание возвращалось рывками, кусками. То стены, то небо, то чьи-то сапоги перед лицом.

Источник был пуст. Внутри осталась одна муть, и та еле теплилась. Голову я всё же приподнял. Над двором стояли две луны, полные, и от них по камням лежал ровный двойной свет. Ночь. Сейчас уже ночь… Я был там несколько часов.

Мысль о том, что я опоздал в Школу Пути, что ворота Равновесия закрылись, а меня хватились или не хватились, прошла и не зацепилась. Она была теперь такой мелкой, что даже смешно.

Полежал так, не знаю сколько, пока собирал себя обратно по кускам. Вот руки, вот ноги, вот дыхание, и я, Рейланд. Я ещё здесь, а не растёкся по стене той комнаты. Голоса ушли, остались двор, камень и холод под щекой.

— А вот и ты, и даже не сдох…

Тварь — Сейна. Она стояла надо мной, сложив руки, и глядела вниз с тем же ленивым удовольствием, что и в библиотеке. За её спиной темнело низкое здание с потёртой дверью.

— Поднимите, — обронила она.

Чьи-то руки вздёрнули меня и поставили. Ноги держали плохо, меня качнуло, но я устоял, потому что падать перед ней не хотел.

Сейна разглядывала меня, чуть склонив голову.

— А ты крепкий, — протянула она с ноткой почти удивления. — Я думала, застану пускающего слюни дурачка. Так обычно и бывает. Комната находит, что у человека внутри тонко, и тянет за это, пока не порвётся. — Она повела плечом. — А ты всё ещё здесь. Хотя… вы, деревенские, столько дерьма повидали, что вас и темнотой не проймёшь. Ну ничего. Хоть какая-то польза. Артефакт ты нам напитал знатно.

Вот, значит, для чего эта комната. Она пила из человека силу и складывала её куда-то, в камень ли, в артефакт, я не разобрал. Наказание, из которого выжимают ещё и пользу.

Сейна завела руку под накидку и вынула спицу. Тонкую, длинную, из тёмного металла, с острым, как игла, концом. Ту самую, которой она когда-то ударила меня в спину на площади.

— Раз уж ты в сознании, — улыбнулась она, — и все покинули нашу школу… можно немного поиграть.

Она приблизилась ко мне так близко, что я ощутил её дыхание и запах. На удивление, от неё несло чем-то сладким. Она прошлась по моему плечу рукой и всадила спицу.

Боль прошила руку до кончиков пальцев и обратно до затылка, белая, слепящая. Она знала, куда бить, чтобы одна тонкая игла свернула всё тело в узел.

Стиснул зубы и не издал ни звука.

— Кричи, — сказала Сейна тихо. — Умоляй тебя пощадить.

Молчал. Дышал через зубы, коротко, и держал взгляд. Она выдернула спицу. Кровь потекла тёплой струйкой под накидку. И тут же всадила снова, чуть в стороне, в другую точку.

И тут до меня дошло. Ей хотелось, чтобы я согнулся, чтобы признал её выше, а себя грязью под её сапогом. Оттого она и не била в полную силу. Проткнуть меня спицей насквозь она могла в любую пульсацию. Ей нужен был не труп.

— Извинись, — шипела она, чуть проворачивая спицу. — За площадь, за то, что Ровэн сказал про меня Школе Пути.

Проглотил и улыбнулся.

— Скажи, что твоя школа ниже нашей. Что грязь из руин не стоит и камня Школы Пути. Как бы мне не хотелось признавать… но в тебе есть стержень, зверёк. Ты не сломался после чёрной комнаты… за такое я могу тебя и пощадить. Дай обет нашей школе, как и все деревенские. Кивни, и я закончу.

Мир качнулся и потемнел по краям. Разжал губы и произнёс, глядя ей в глаза:

— Убью.

Сейна это услышала, я увидел, как моё слово дошло до неё. Рука со спицей замерла на пульсацию. Впервые за сегодня она не нашлась, что ответить сразу. Но злость быстро возвращалась на место её дрогнувшего лица, а пальцы стиснули сильнее спицу для нового удара.

И в этот самый миг со стороны зданий долетел шум. Движение, много ног разом, голоса, оборванные на середине.

— Немедленно прекратить!

Голос долетел до нас. Спица у моего плеча так и застыла. Сейна выпрямилась и повернула голову. Из прохода между зданий, в двойном свете лун, шёл Эстер Тихий Слом. Я узнал его раньше, чем разглядел лицо. За ним двигались старшие ученики школы Равновесия, семеро, и среди них был Кайр.

Эстер приблизился и оглядел двор, чёрную дверь за спиной Сейны, меня, кровь на моей накидке. И заговорил, тихо, так, что пришлось вслушиваться:

— Это хамство и оскорбление нашей школы.

Сейна убрала спицу за отворот. Лицо её снова сделалось спокойным, гладким, будто мгновение назад она не планировала всадить мне иглу в плечо.

— Вы на земле Школы Пути, — откашлялась она. — Вас никто не звал. Прошу уйти.