Костров удивленно прищурился, самостоятельно пересаживаясь в кресло. Её тактика явно сменилась. Больше не было наглого прессинга и командного тона. Вера продолжала удивлять.

Ели в тишине. Вера молча пододвинула к нему тарелку, не глядя в глаза. Руслан ел сосредоточенно, краем глаза фиксируя багровые следы на тонкой шее. Ему хотелось съязвить, подколоть за утреннюю «милость».

Но больше не моглось.

Их вчерашнее противостояние будто выжгло из него всю ярость и ненависть. Он поверил. По крайне мере хотел поверить ей. Теперь он был готов играть по её правилам, выполнять все, что она скажет, лишь бы снова встать на ноги.

Когда с завтраком было покончено, Вера так же молча помогла ему спуститься со ступеней крыльца. Настил, который она соорудила вчера, был хлипким, но Руслан быстро оценил ситуацию. Как профессиональный военный, он не терпел хаоса вокруг себя. Из валявшихся во дворе толстых досок он за пару минут, ловко орудуя сильными руками, соорудил крепкий, надежный пандус, закрепив его тяжелыми брусьями.

Покончив с пандусом, Руслан развернул коляску и покатился к старому, заросшему травой дровянику.

Он подогнал кресло вплотную к массивной дубовой колоде. Одной рукой дотянулся до тяжелого, ржавого колуна, валявшегося рядом, а второй — с трудом подтащил к себе крупное сосновое полено, водрузив его на колоду. Намертво зафиксировав колеса коляски тормозами, глубоко вздохнул, настраивая мышечный баланс. Колоть дрова сидя, без упора на ноги — это было изощренной пыткой. Весь удар, вся инерция тяжелого топора ложились на его поясницу, плечи и пресс. Ему приходилось судорожно сжимать мышцы кора, чтобы при каждом взмахе просто не вывалиться из кресла лицом в грязь.

Руслан перехватил топорище двумя руками, высоко поднял колун над головой и с глухим, яростным выдохом обрушил его на дерево. Сухая сосна с треском разлетелась на две ровные половины. Мышцы его груди и рук, залитые утренним солнцем, бугрились под футболкой от дикого напряжения. Он уже вошел в ритм, тяжело и размеренно дыша, когда из дома внезапно раздался дикий, пронзительный женский крик.

Костров от неожиданности чуть из кресла не вылетел. Тяжелый колун со звоном выпал из его рук, зарывшись в щепки. В этом крике не было ни злости, ни привычного командного тона Леоновой. Так звучит первобытный, леденящий кровь ужас.

Руслан рванул к ней так быстро, как только могли крутиться колеса его коляски, ладони горели от бешеного трения об ободья. Он буквально взлетел по свежему пандусу, с грохотом ворвался в избу, готовый драться с любым врагом, но замер у самого порога.

Змея.

Прямо посреди неструганых досок пола, лениво извиваясь, ползла крупная, лоснящаяся болотная гадюка. Вера стояла, намертво прижавшись спиной к массивной беленой печи, судорожно сжав кулаки у груди. Её лицо было бледнее холста, а губы мелко подрагивали.

Костров мгновенно оценил обстановку. Он огляделся, перехватил стоявшую у двери штыковую лопату и медленно, стараясь не шуметь, подъехал ближе к рептилии. Гадюка угрожающе зашипела, приподнимая треугольную голову и готовясь к броску. Руслан выждал секунду и одним точным, молниеносным и выверенным движением ребра лопаты обезвредил змею, перерубив её пополам.

Он отбросил лопату в сторону, тяжело выдохнул и победно усмехнулся, поворачиваясь к Вере:

— Значит, у тебя тоже есть слабости, Леонова? А я думал, ты сделана из титана.

Но Вере было не смешно. Она даже не отреагировала на его саркастичную подколку. Её дыхание было рваным, поверхностным, а в огромных карих глазах застыли слезы. Такой беспомощной, маленькой и уязвимой Руслан не видел её никогда за всё время их войны. Исчезла жесткая сиделка, исчез ледяной доктор — перед ним на полу у печи стояла просто напуганная до смерти девушка.

Внутри Кострова в эту секунду что-то с треском перевернулось. Мужские инстинкты, спавшие долгие полгода инвалидности, взяли верх. Ему до безумия, до боли в груди захотелось защитить её, закрыть собой от всего мира.

Молча, орудуя лопатой прямо из кресла, подцепил труп змеи, выкатился на крыльцо, выбросил его далеко за пределы двора и быстро вернулся в дом.

Вера всё еще стояла у печи, её плечи мелко тряслись. Руслан подкатился к деревянному столу, налил из кувшина стакан колодезной воды и протянул ей, удерживая колеса тормозом.

Вера дрожащими пальцами взяла стакан, сделала несколько жадных, торопливых глотков. Чуть придя в себя, она посмотрела на него, и в её голосе прорезалась привычная горькая ирония:

— Что... больше насмехаться не будете, полковник? Упустите такой шанс окончательно размазать меня?

— Не буду, — на удивление мягко ответил Руслан, удерживая её взгляд своими серыми глазами. — У всех есть свои страхи, Леонова. Это нормально.

Вера удивленно вскинула брови, всматриваясь в его резко посерьезневшее, суровое лицо. Напряжение в избушке стало вдруг интимным, бьющим по нервам.

— Вот как? — тихо спросила она, опуская стакан на стол. — И чего же боитесь вы, Руслан Сергеевич?

Костров долго молчал, разглядывая мозоли и шрамы на своих руках, а затем поднял на неё тяжелый, пронзительный взгляд:

— Что твои слова — ложь, Леонова. Боюсь, что ты солгала мне и у меня на самом деле нет никакого шанса снова встать.

Глава 11. Откат

Глава 11. Откат

Минули изнурительные, выматывающие до седьмого пота и сводящие с ума тридцать дней адской работы.

Руслан тренировался на пределе.

Инцидент с гадюкой и оголенная искренность, промелькнувшая между ним и Верой, окончательно сломили прежнее желание гнить в кресле до конца своих дней. Но теперь им двигала не просто слепая ярость военного. Руслан с каждым днем всё отчетливее понимал: он до безумия хочет Веру. Хочет эту дерзкую, упрямую девчонку, которая перевернула его мир своей одержимостью спасти. Его мужская гордость внутри бунтовала при одной мысли о близости. Он не хотел её... так. Унизительно и беспомощно. Он хотел взять её сам — как сильный, здоровый мужчина, твердо стоя на своих двоих.

И Костров впахивал как одержимый. Каждый день начинался с изнурительного, до хрипа в легких, силового блока для стабилизации мышечного корсета. Вера использовала прогрессивную проприоцептивную нейромышечную фасилитацию — заставляла его торс сопротивляться ручному давлению, выжимая из широчайших мышц спины и косых мышц живота нечеловеческие усилия. Он часами сидел на жестком упоре во дворе, колол эти проклятые дрова, рвал тугие резиновые амортизаторы и выполнял сложнейшие изометрические упражнения на удержание баланса кора.

После силовых нагрузок наступало время для самой интимной и мучительной части — пассивной механотерапии. Вера часами проводила глубокий триггерный массаж его бледных, потерявших тонус голеней, делала жесткую рефлексотерапию по методике Войта, впиваясь пальцами в подколенные сухожилия, чтобы заставить нервные окончания подать сигнал в поврежденный спинной мозг. Каждое её прикосновение к его коже отзывалось между ними ментальным разрядом статического электричества. Руслан сжимал зубы до крошева, терпя острую боль в рефлекторных зонах верха тела, и пожирал её тяжелым, собственническим взглядом, пока она массировала его неподвижные бедра.

Но нервные мышцы на ногах не отзывались. Вообще. Никаких сподвижек. Полный, глухой ноль. Ни один палец не пошевелился, нижние конечности оставались бледными и пугающе холодными.

Тревога Веры росла с каждым днем, превращаясь в удушливую панику. Внешне она по-прежнему держала маску жесткого, уверенного тренера, но по ночам, кусая губы до крови над его КТ-снимками, она сходила с ума от страха.

Неужели она ошиблась? Неужели компрессионно-ишемический синдром оказался глубже, а ишемия нервных корешков в области четвертого поясничного позвонка привела к необратимому некрозу ткани?

Осознание того, что её инновационный метод дает осечку, а она, возможно, подарила Руслану ложную, калечащую надежду, повергало её в отчаяние. Она понимала, что если Костров хоть на минуту усомнится в действенности её метода...