И теперь уже не просто фрагменты из разных пространств или временных периодов путешествуют из одного произведения в другое, как табачные поля у Джейсона Блэра или носороги у Салманазара, а сам автор обнаруживает, что он перенесся в какое-то другое место из того, которое предполагал изображать, и принес оттуда с собой, сам того не зная, как в палимпсесте, какие-то стершиеся картины или, по крайней мере, картины, отличные от тех, которые рассчитывал показать[82].
* * *
Когда Сандрар говорит, что он смог прокатить своих читателей на поезде, — это еще и способ подчеркнуть приоритет воображаемого присутствия, которое не подразумевает никакого конкретного места и позволяет преодолевать границы, перед присутствием физическим, которое, как правило, мешает по-настоящему взаимодействовать с реальностью, и соответственно его следует, насколько это вообще возможно, тщательно избегать.
Понятно, насколько воображаемое присутствие, эта высшая форма присутствия в том или ином месте, превосходит любые виды присутствия реального, которые легко могут сузить человеку поле обзора. Вот почему Филеас Фогг, заботясь о том, чтобы уловить глубинный дух каждой страны, по которой он проезжал, не позволял себя отвлечь ни деталям, ни стереотипным представлениям, а дальновидно взял за принцип не покидать собственной каюты.
Глава IV
Предаваться любви
В этой главе читатель узнает, что совсем не обязательно ехать в Чикаго, чтобы предаться там любви со своей подругой
Итак, путешественник-домосед не должен ограничиваться смешением разных пространств и времен, которое нужно, чтобы уловить дух места, не привязанный ни к каким реальным географическим сущностям. От него требуется еще и способность помочь другим в преодолении не слишком прочной границы между реальностью и вымыслом — перенести их в Зазеркалье, рискуя попасть туда и самому, причем без собственного ведома.
Герой повести Нины Берберовой «Черная болезнь» Евгений Петрович, которому нужно собрать деньги для отъезда в Америку, решает отнести к ювелиру бриллиантовые серьги, которые до того были заложены в ломбард. Но оказывается, что один из двух камней поражен «черной болезнью», которая лишает его всякой ценности, и герой остается без денег, необходимых для поездки.
И тогда он принимает предложение незнакомки, которая явилась к нему в те дни: ее зовут Аля, и она работает танцовщицей.
Она предлагает переснять у него комнатку, где он живет, поскольку их рабочее время не совпадает, и они будут не слишком друг другу мешать: в результате она сможет сохранить жилье за собой и остаться в нем после того, как Евгений уедет в Америку.
Так и начинается странное совместное существование этих людей, которые по очереди живут в комнате и едва видят друг друга, из-за того что уходят на работу и приходят с нее в разное время. Тем не менее между ними начинает теплиться что-то, напоминающее романтические отношения, правда, эти отношения прерывает отъезд Евгения в Америку, ставший возможным благодаря деньгам, которые он получил от Али.
В Нью-Йорке[83] Евгений нанимается секретарем к одному бизнесмену тиранического склада по имени Калягин, который развелся с женой и живет вдвоем с дочерью Людмилой. Евгений возвращает Але взятые у нее деньги, после чего решает скопить некоторую сумму, потому что хочет отправиться к своему приятелю Дружину, который ждет его в Чикаго[84].
С Людмилой у него возникают не до конца понятные отношения: она хотела бы, чтобы он остался в Нью-Йорке и даже высказывает желание выйти за него замуж, но Евгений после долгих разговоров и прогулок в ее обществе все же решает осуществить свой первоначальный замысел и уехать в Чикаго.
* * *
В разговорах Евгения и Людмилы город Чикаго, куда герой собирается ехать, играет важнейшую роль — роль общих воображаемых краев, о которых вместе мечтают эти двое; причем края эти — определенно выдуманные, поскольку сам Евгений там никогда не был, и все, что он говорит, он узнал из писем с описаниями города, которые регулярно посылает ему Дружин:
Она никогда не была в Чикаго и представляла его себе смутно, и хотя я тоже никогда там не был, но я сказал ей, что Дружин в свое время кое-что писал мне об этом городе, и я мог бы рассказать ей[85].
И действительно, в письмах оказалось достаточно сведений, чтобы Евгений мог подробно описывать город своей подруге и совершать вместе с нею воображаемые прогулки по улицам Чикаго:
Особенно это заметно в тех буйно-мрачных кварталах, которые тянутся от северного рукава реки к южному, проходят мимо нескольких вокзалов, обнимая с двух сторон Канал, и теряются между Гусиным Островом и верфями. В этих узких улицах, от крыш до мостовых, висят лестницы, наружные, пожарные, ломаными линиями видны они в воздухе, на фоне белого дневного или красного ночного неба. Эти лестницы наводят на мысль об изнанке жизни, домов, города, они напоминают колосники за сценой гигантского театра; иногда неподвижные фигуры, скрючившись и свесившись, спят на них, как черные мешки…
Людмила, удивившись точности этих описаний, благодаря которым Евгений смог уловить дух места, спрашивает, бывал ли он в Чикаго, и он отвечает, что не был там. Это не мешает ему подробнейшим образом рассказывать ей о местной реке, и этот рассказ настолько увлекает Людмилу, что четыре часа пролетают как одно мгновение, а герои, зачарованные этим путешествием, вообще не замечают хода времени.
Через неделю уже сама Людмила просит Евгения продолжить рассказ о Чикаго: ясно, что их общие «визиты» в этот город ей очень нравятся:
Там люди ходят по улицам днем и ночью, будто у них другого дела и нет. И лица у них двух родов: у одних вечная забота в глазах, а у других какая-то особенная сонливость и вялость. А улицы текут и текут, пока наконец не превращаются в какие-то щели, в два-три шага шириной, но и такие они имеют названия. Не какие-нибудь красивые звучные названия, но имеют.
А настоящие улицы там называются улица Бонапарта, Гете, Байрона, Данте, Моцарта и Цицерона. Но о них я ничего вам сказать не могу, я могу рассказать только о щелях, где имеются, между прочим, парикмахерские, где бродяг стригут даром — для практики, парикмахерские ученики на них свое искусство пробуют. Риск велик, что тебе на затылке «лестницу» устроят, но нищий сброд ужасно храбрая порода, и — панта рей! — все течет и отрастает, и через неделю ты опять человек. А кроме парикмахерских есть еще разные лавчонки, где можно заложить и пропить все, что только вообразить возможно. Однажды один человек заложил там свой деревянный протез и потом скакал из кабака в кабак на одной ноге.
Итак, Чикаго становится их общей фантастической областью, где встречаются между собой другие края и другие эпохи, — об этом свидетельствуют имена великих людей, собранные со всей планеты, — причем область эта описана достаточно нечетко, чтобы притягивать к себе грезы разных виртуальных путешественников, в том числе и Людмилы, которую Евгений хочет привлечь этим рассказом.
* * *
Хотя эти описания Чикаго, которые занимают в романе целые страницы, делаются с каждым разговором все более подробными, а может быть, как раз поэтому, у Людмилы в конце концов возникают сомнения в том, что выдуманный город, в который раз за разом увлекает ее Евгений, чтобы прогуливаться по нему вместе, существует на самом деле:
