Важно подчеркнуть, что Блэр в своих статьях не писал глупостей, он хотел, чтобы все было точно, хоть и на расстоянии, поэтому он разыскивал информацию: во-первых, общался с нужными людьми по телефону, во-вторых, собирал максимум информации о предмете, о котором писал. Иногда он даже добавлял подробностей от себя, если это казалось ему необходимым, чтобы сделать описания более правдоподобными. Так и детали, которые он сообщает коллегам, чтобы убедить их, будто он действительно был в Лос-Фресносе, лишь конкретизируют то, что написано в самой статье, датированной 26 апреля 2003 года: например, читатель получает тщательное описание внутреннего дворика, где находилась мать пропавшего солдата, Хуанита Ангиано.

А в другой статье, которую тоже вменяли Блэру в вину, датированной 27 марта 2003 года, его любовь к деталям достигла такой степени, что отец другого пропавшего солдата, жившего в Виргинии, — Грегори Линча, с удивлением узнал из «Нью-Йорк таймс», что из дверей его дома открывается вид на табачные поля и пастбища, о чем раньше не имел ни малейшего представления.

Такое нагромождение списанных у кого-то или просто выдуманных подробностей может само по себе показаться нецелесообразным. Но его можно объяснить тем, что Блэр руководствуется иной логикой, чем его собратья, и для него настолько важно вызвать у своего читателя определенные эмоции, что он готов даже, если это покажется необходимым, разместить под окнами одного из своих персонажей табачные поля, независимо от того, сочетается ли это с географическими фактами.

Если абстрагироваться от морально-этической оценки таких журналистских подтасовок, история Джейсона Блэра на самом деле подводит нас к одному философскому вопросу, уже просматривавшемуся в наших предыдущих примерах, — а именно к вопросу о том, что же на самом деле значит «быть в каком-то месте».

И весь опыт, накопленный литературой, говорит о том, что и так известно адептам самых разных религий: физическое присутствие — лишь один из видов присутствия в каком-то месте, и не обязательно самый ощутимый. Именно в этом вопросе, независимо от того, поставлен ли он уже на теоретическом уровне, путешественники-домоседы дают решительный бой включенному наблюдению и всем его последствиям.

На многочисленных сценах как личной, так и коллективной жизни проявляется, что физическое присутствие физическому присутствию рознь. Оно, во-первых, ничего не гарантирует. Я с легкостью могу физически присутствовать, например, при разговоре, как студент присутствует на лекции, которую он не слушает, а на самом деле находиться где-то еще, в какой-то совершенно иной сцене, а из этой по собственному решению устраниться или даже быть изгнанным.

И наоборот, существуют разные формы присутствия в жизни другого человека и в мире, которые вовсе не предполагают, что нужно быть рядом физически. В любви и в религиозных практиках, но, кроме того, — и в научных исследованиях, и в творчестве, и в анналах истории можно найти множество примеров присутствия одного человека в жизни другого или участия в каком-то событии, вовсе не требующих физического присутствия.

В области человеческой психики, как ее реконструирует психоанализ, собственно физическое присутствие не имеет определяющего значения в картине психической реальности. Отсутствующие, так же как и мертвые, могут не только играть в нашей жизни существенную роль, но и казаться нам куда более близкими, чем живые, именно потому, что они и правда присутствуют рядом с нами.

Естественно, работу журналиста оценивают, исходя из менее сложных материй, и трудно осуждать коллег Джейсона Блэра за то, что они указали ему на дверь. Тем не менее яркость его статей заставляет задуматься о самом смысле понятия «присутствие», и от этих вопросов не так просто отмахнуться.

Получается, что, раз за разом прибегая к методам путешественника-домоседа, Джейсон Блэр, конечно, нарушает элементарные законы журналистики, но в то же время он поступает в точности так, как положено настоящему писателю.

Заметим, что вопрос о том, перемещался ли сам Блэр физически в город Лос-Фреснос или нет, который так мучил его коллег, кажется малозначительным радом с другим, тоже важным вопросом, который интересовал бы любого писателя: насколько его рассказ об этом визите позволил читателям газеты почувствовать страдания, которые переживают семьи солдат, отправленных в Ирак?

Потому что вообще-то настоящий смысл работы Блэра был именно в том, чтобы понять и описать их переживания, и это никак не связано с тем, побывал ли он лично в том месте, где эти семьи живут. Речь здесь идет именно о факте присутствия, приобщенности, которые не имеют ничего общего с перемещениями в пространстве, хотя понятно, что в некоторых случаях такое перемещение помогает понять страдания людей, о которых пишешь.

В журналистике и в литературе, получается, работают две разные правды, одна из которых строго референциальна (то есть тесно связана с тем, к чему отсылает), а другая — совершенно нет.

Правда журналистики, во имя которой осудили Джейсона Блэра, задается целью напрямую соотнести язык с отражаемым миром и потому требует точных описаний. В рамках этой правды недопустимо посадить табак под окнами Грегори Линча, как это делает Джейсон Блэр.

А литературная правда ставит себе совсем другие задачи, и воображаемые края, к которым она дает нам доступ, не требуют от тех, кто о них рассказывает, переноситься туда на самом деле. Литературная правда нуждается не столько в буквальной верности реальному, сколько стремится передать определенный душевный опыт: сперва найти способ пережить его самому, а потом, что тоже совсем не просто, разделить его с читателем.

Вот по этой причине, как мне кажется, Джейсону Блэру следовало бы многое простить, несмотря на то что профессия журналиста, может быть, и не лучшим образом соответствовала проявлению его талантов.

Его действия, которые и в самом деле в рамках определенной логики выглядят неприемлемыми, становятся понятными, если соотнести их с другой системой ценностей, которая зовется литературой. А принятое им решение — перестать ездить в те места, которым посвящены его репортажи, — может быть оправдано, как и аналогичный выбор других писателей-домоседов, желанием сохранить необходимую дистанцию от тех мест и людей, глубинную суть которых он планировал описать.

В этой главе мы зададимся вопросом: если бы после Марафонской битвы Филиппиду представилась возможность воспользоваться общественным транспортом, стал бы он это делать?

Спорт, как и антропология с журналистикой, — очень подходящая ниша для того, кто хочет описать места, где на самом деле не был. Некоторые виды спорта, правда, практикуются в закрытых помещениях, и к ним это прямого отношения не имеет, но есть немало и других рискованных видов, вроде альпинизма, парусного спорта или автогонок, полетов на спортивных самолетах или охоты в отдаленных уголках планеты[44], и эти занятия временами заставляют своих приверженцев задаться вопросом, стоит ли ввязываться в такие опасные и утомительные предприятия, если можно, не растрачивая сил попусту, заняться непосредственно описанием.

Поэтому у них есть все резоны оттачивать умения, чтобы виртуозно описывать те спортивные качества, которые они решили не развивать в самих себе, и создавать на эту тему убедительный текст, включающий описания мест, где они побывали, совершая свои подвиги, — чтобы тот из читателей, кто хоть на мгновение заподозрит, что они слегка сократили свой маршрут или вовсе остались дома, немедленно оставил свои сомнения.