Писать статьи «на расстоянии» он начал не сразу, а постепенно, из-за стечения нескольких обстоятельств. Сначала Блэр позволял себе только легкие отклонения от журналистской этики, причиной которых была усталость, беспечность или какие-то практические трудности, мешавшие ему оказаться в нужное время в нужном месте, но он вовсе не собирался брать это за правило.
Так однажды из-за обыкновенной забывчивости он не смог попасть на концерт, куда его послала газета, но каким-то чудом оказался совсем неподалеку от места, которое он должен был описать, только не мог туда войти:
К сожалению, статья, которая привлекла больше всего внимания, была написана, когда я напился и принял наркотики. В субботу поздно вечером я должен был пойти на благотворительный концерт в Медисон-сквер-гарден. Я и правда собирался туда пойти, но каким-то образом оказался на вечеринке в доме у ассистента иностранного издателя в Верхнем Вест-Сайде. После нескольких бокалов я уже было хотел дойти до Медисон, но обнаружил, что забыл бумагу об аккредитации, которую нужно было предъявить на входе. Тогда я решил добраться до западного конца Сорок третьей улицы, где и смотрел концерт по телевизору, время от времени выбегая на лестничную клетку информационного отдела, чтобы занюхать немного кокаина, который у меня был в сигаретной пачке. Писать статью, следя за событием по телевизору, не было чем-то необычным для «Таймс». И о важных, и о второстепенных новостях часто писали именно так, причем не только репортеры, но и главные редакторы отделов. Просто было довольно странно писать так, находясь в десяти кварталах от места события, и при том, что в принципе я мог бы даже успеть туда к нужному часу, сделать репортаж и вернуться.
Из-за некоторой небрежности корреспондента мелких проблем со временем стало возникать все больше. Однажды он опоздал на поезд и не успел встретиться с профессором, у которого должен был взять интервью, так что пришлось обойтись беседой по телефону. В другой раз, когда кто-то из газетного начальства позвонил ему и спросил, где он находится, Блэр отвечал, что в Норфолке, хотя сидел на собственной кухне, потом он перезванивал уже якобы из Гейтерсбурга — из той же самой кухни, — потому что начальник велел ему туда отправиться. А в другой раз он не поехал в Мэриленд, откуда тем не менее прислал сделанный по всем правилам репортаж:
История была, конечно, выдумкой, и можно, думаю, не уточнять, что я не ездил в Хант-Вэлли в Мэриленде. Я состряпал текст, опираясь на сведения, полученные в телефонных разговорах с Мартой Гарднер, и дополнил эти описания снимками фотографа, который действительно был в том доме.
По мере того как болезнь прогрессирует и Блэр начинает чувствовать себя в редакции все более неловко, он вообще перестает выходить из дома и пишет уже все свои статьи «на расстоянии», ему приходится все больше лгать, и в конце концов он сам запутывается в этой лжи:
31 декабря я осознал, какой странной стала моя жизнь. Я не выходил из квартиры уже три дня. Все свои потребности я удовлетворял, обращаясь к огромным запасам кофе, который помогал мне держаться на ногах. Спал я теперь пару-тройку часов за ночь. Я должен был находиться в Лексингтоне, в Виргинии, а сам жил, полностью отрезанный от мира. Даже Зюза и ее подруги считали, что я в отъезде. Я пропустил и новогодние торжества, к которым предполагалось, что я вернусь, но я продолжал один-одинешенек сидеть в квартире. Так я в очередной раз, хотя и не принимал тогда наркотиков, устроил себе новую, секретную жизнь, запертый в квартире в Бруклине, в маленьком мирке, полном навязчивых идей, по секрету даже от Зюзы.
* * *
В автобиографии Джейсона Блэра можно найти, среди прочего, три объяснения такого странного поведения, которые позволяют понять, как он попал в эту парадоксальную ситуацию. Первая причина — его психологическое состояние, которое он описывает как маниакально-депрессивное, то есть он проходил поочередно через стадии возбуждения и меланхолии. Именно от этого недуга он отправился лечиться, после того как уволился из «Нью-Йорк таймс».
Второе объяснение — его зависимость от алкоголя и наркотиков, к которым он, как и многие его собратья по перу, чаще всего прибегал и чтобы отвлечься от тоски, и чтобы справляться со стрессовыми ситуациями, выполняя заказы своей газеты, — словом, во все напряженные авральные периоды.
Кроме того, постепенно Блэр начинает чувствовать себя в «Нью-Йорк таймс» все более неуютно по идеологическим причинам, в том числе из-за нескольких решений начальства, определяющих политику газеты: он считает, что предпочтение отдается не важным публикациям, а статьям о всяких сенсациях, которые могут привлечь новых читателей.
Несомненно, в действиях Джейсона Блэра проявлялась его болезнь, иначе ему было бы очевидно, что у него нет никаких шансов избежать разоблачения, ведь он писал для газеты с такой читательской аудиторией, что плагиат не мог долго оставаться незамеченным. Однако, хотя отступления Блэра от журналистской этики трудно отделить от его психологических проблем, любопытно заметить, что они, по его собственным словам, не мешали ему в работе, а, наоборот, позволяли соображать и писать куда лучше, чем он был способен в нормальном состоянии:
Не уверен, что это можно обобщить на всех людей или даже на какую-то группу. Могу говорить только о том, что касается меня самого, и просто признаться, что именно в периоды, когда психоз проявлялся сильнее всего, моя работа была самой эффективной, хотя в ней и присутствовал обман.
Именно по этой причине, хотя Блэр после увольнения испытывал сильное чувство вины, мы сами, обдумав этот случай, не до конца уверены в серьезности его проступка; возможно, если взглянуть на дело философски, то получится, что обвинения, которые выдвигались в адрес этого путешественника-домоседа, несколько преувеличены.
* * *
Вообще говоря, если отвлечься от моральных оценок, связанных с журналистской этикой, легкомысленное отношение Блэра к поездкам сочеталось с вполне добросовестным поиском материалов и профессиональным стремлением к точности. Например, чтобы написать статью, которая привела его к провалу. Джейсон Блэр разузнал все, что можно, и о месте действия, и о постройках, и о людях: в его рассказе о поездке в Лос-Фреснос — множество подробностей, даже если какие-то из них и выдуманы:
Я соврал о самолете, в который не садился, о ночи, проведенной в прокатной машине, которую не брал, об остановке на автотрассе, где я не был. Я соврал насчет того типа, который мне якобы помог на заправке, которую я нашел в Интернете, и насчет переезда через железнодорожные пути, о существовании которых мне было известно только потому, что в моей личной коллекции есть фотография этих мест, сделанная с самолета. Я соврал насчет дома, где я не был, и о том, как обставлена их столовая, которую на самом деле я видел только на фотографиях в архивах «Таймс».
Эти подробности Джейсон с готовностью повторяет, подчеркивая мелкие детали, когда один из его коллег усомнился в том, что он действительно был в Лос-Фресносе, и Блэр пытается его убедить:
— Слушай, Джим, я там был. Я помню висячие украшения между кухней и комнатой с маленьким алтарем. Помню рисунки в комнате одной из девочек. Помню дверь в глубине кухни, ведущую во внутренний дворик. Помню, какая у них мебель. Помню, что на поляне перед домом была спутниковая антенна, американский флаг и еще, кажется, флаг POW или МIА[43]. Я помню дерево слева от дома. Помню грузовик, припаркованный на подъездной дорожке. Помню, какие перед домом были растения. Словом, я помню тысячу подробностей.
— Ну хорошо, хорошо, — сказал он.
