Итак, писатель переписывает мир, изменяя его, — примерно то же самое, хотя и в ином ключе, делал наш преступник-мифоман. Оба они сталкиваются с тем, что им трудно жить в том пространстве, которое нам дано, и ни один из них не смог еще подобрать себе подходящего места — то есть обрести равновесие между внутренними краями и реальным миром. Поэтому им приходится переписывать эти места, чтобы выстроить цельную судьбу.

Квартирка Каррера, как и машина Романа, — это точки вне пространства, в которых им приходится жить по профессиональной надобности, но еще и потому, что их подпольный статус отвечает глубинной психологической проблеме, мешающей им изобрести себе автономное пространство, которое позволило бы выстроить надежную и солидную самоидентификацию.

Переписывание пространств, к которому в разной степени прибегают оба — и преступник, и писатель, — связано с тем, что они ощущают, и, наверно, более остро, чем все остальные, тот факт, что мир, где они на самом деле живут, отмечен глубинным несовпадением с реальным пространством, которое они вынуждены занимать в этой жизни и которое им приходится без конца переделывать в своем воображении, чтобы к нему приспособиться.

Главное же различие между этими двумя ситуациями в том, что пустая квартирка Каррера, как бы ему ни бывало в ней тревожно, — это место исследования писателем своей личности, ее открытия, а машина, в которой Роман годами блуждал по окрестным автодорогам, — лишь гробница личности, потерянной среди выдуманных вспышек его фантастических россказней.

Итак, мы имеем дело — и писатели, вероятно, в большей степени, чем все остальные, — со сложными и нечетко очерченными пространствами, которые каким-то не вполне понятным образом пересекаются с реальным миром, а мы без конца трансформируем их, чтобы удобнее было совершать путешествия в наши внутренние края.

Именно отталкиваясь от идеи, что писатели в еще большей степени, чем мы все, живут в загадочных пространствах, несводимых к пространству реальному, я и собираюсь в последней части этой книги перейти к некоторым практическим советам, родившимся из моего длительного опыта путешественника-домоседа и адресованным тем, кому придется по тем или иным причинам профессионального или криминального характера описывать места, где они никогда не бывали.

В этой главе выясняется, что обитатели Формозы перемещаются на гиппопотамах и носорогах

Теперь, когда мы изучили разные виды не-путешествий и перечислили кое-какие случаи, в которых нам приходится о них рассказывать, настало время сделать несколько предположений о том, как из подобных ситуаций выходить, тем более что они наступают, как мы заметили, гораздо чаще, чем можно подумать, и каждый из нас рискует рано или поздно с ними столкнуться, хочет он того или нет.

Поскольку сам я путешествовал немного, но неоднократно сталкивался с необходимостью рассказывать о неких воображаемых краях, меня можно считать вполне подходящим человеком, чтобы дать несколько советов тем, кто опасается, что однажды им придется заново изобретать географические пространства, и хочет быть уверенным, что это изобретательство не раскроют. И еще я могу научить, как не стать жертвой такого вымысла, а, наоборот, извлечь из него пользу, чтобы лучше понять и края, о которых пойдет речь, и самого себя.

В начале XVIII века в Лондоне объявился человек, назвавшийся Джорджем Салманазаром, обитатель острова Формоза[52]; он мгновенно обрел в городе огромную известность, буквально сделался легендой. Он рассказывал, что его увезли с родного острова во Францию иезуиты, которые безуспешно пытались обратить его в католицизм. Изъяснялся Салманазар на латыни и на английском, а преследования за веру, которым он, по его словам, подвергся, вызвали сочувствие у представителей англиканской церкви, и она взяла его под свое покровительство.

А Салманазар начал рассказывать о своем острове, о котором в Европе в те времена еще почти ничего не знали. И очень быстро снискал себе этими рассказами большой успех: отчасти в силу необычности своего одеяния (а одежды его были весьма экзотичны и причудливы), отчасти потому, что питался он исключительно сырым мясом, но в основном из-за того, что он сообщил множество новых сведений о своих родных краях, причем сведения эти оказались самыми невероятными.

Слава Салманазара только выросла после того, как в 1704 году был напечатан его труд «Историческое и географическое описание острова Формоза, принадлежащего императору Японии», предисловием к которому служила его автобиография. Вскоре книга была издана повторно и переведена на несколько языков. Поскольку книга Салманазара, открывшая читателям удивительные факты, пользовалась большим успехом, его приглашали читать лекции перед научными обществами, и его известность еще возросла, причем не только в Англии, но и по всей Европе.

Салманазар действительно рассказал о своем острове, о котором раньше почти ничего не знали, много нового. Например, выяснилось, что остров Формоза со столицей — городом Кстернеза — принадлежал Японии, а вовсе не Китаю, как долгое время неправильно считалось, и что формой правления там является монархия.

О нравах этих мест Салманазар тоже сообщил интереснейшие вещи. Именно от него все узнали, что одежда жителей острова в точности соответствовала их положению в обществе, что они практиковали многоженство и пожирали своих жен, если те оказывались им неверны, а также что на Формозе регулярно проводились человеческие жертвоприношения[53].

Еще благодаря Салманазару выяснилось, что жители острова питаются в основном мясом змей, живут под землей, где у них выстроены круглые дома, а в качестве ездовых животных используют не только лошадей и верблюдов, но также гиппопотамов и носорогов[54].

Однако автор не просто снабдил читателей бесценными сведениями о жизни и обычаях Формозы. Кроме того, он дал им возможность освоить язык острова[55], на котором сам не только свободно говорил, но и писал. Он объяснял, что в местном алфавите двадцать букв, непохожих на китайские или японские иероглифы, что в нем шесть различных времен, которые образуются с помощью вспомогательных глаголов и разницы тона.

Чтобы дать европейцам возможность лучше узнать этот язык, он даже приводил «Отче наш» в переводе на формозийский; текст начинался словами: «Ами Порнио дан чин Орнио вики, Гнайджорхе сай Лори, Ейфодере сай Багалин, джорхе сай домион апо чин Орнио». Язык острова Формоза вызвал живой интерес у многих интеллектуалов, в том числе, например, у Лейбница; язык этот был так строго и красиво устроен, что лингвисты продолжали изучать его еще много лет после того, как обман Салманазара был раскрыт.

Потому что, конечно, Салманазар ни с какой Формозы не приезжал. Он родился во Франции и придумал себе эту легенду после того, как один раз уже притворялся паломником из Ирландии, чтобы более свободно путешествовать по Европе. Все это он охотно объясняет в своих «Воспоминаниях» — труде, где подробно рассказывается об обстоятельствах, подтолкнувших его к осуществлению этой мистификации.

Хотя его розыгрыш увенчался успехом и очень мало людей пытались его критиковать, кажется, Салманазар все-таки начал в конце концов испытывать чувство вины за то, что посмеялся над английскими интеллектуалами. При жизни он не раскрывал своей истории, зато посвятил себя теологии и занимался древнееврейскими текстами. Надо думать, именно в этом качестве он участвовал в создании словаря религий, для которого написал статью о Формозе, где, говоря о самом себе в третьем лице, раскритиковал выдумки Салманазара. Если прикинуть, какое количество невероятных фактов содержалось в рассказах Салманазара, просто удивительно, что его выдумка не вызывала подозрений на протяжении стольких лет. К примеру, на Формозе якобы ежегодно приносили в жертву двадцать тысяч детей — по этому поводу скептики замечали, что в таком темпе автор рискует вскоре полностью лишить остров всего населения.