Так возникало — причем за пределами той внутренней территории, куда он себя навеки сослал, — множество вымышленных краев, которые на всем протяжении своею придуманного существования изобретал Роман, чтобы поддерживать собственный образ и, вопреки непереносимой реальности, не терять связи с близкими.

В этом случае с еще большей силой, чем в предыдущих примерах, проявляется противоречие между реальными и вымышленными краями, но подмену, частичную или полную, одних другими имеет смысл рассматривать только в контексте того третьего пространства, которое я, вслед за Фрейдом, предложил называть внутренними краями, — здесь же, в истории Романа, они преобразуются в абсолютную мифоманию, захватившую человека полностью.

Если в предыдущих примерах внутренние края взаимодействуют только с ограниченной частью реальности, которая в результате этого взаимодействия деформируется, здесь она полностью трансформировалась в альтернативную реальность вокруг Романа и его близких. Маргарет Мид дает увлечь себя фантастическим грезам, окружающим выдуманный остров, Джейсон Блэр реконструирует места, где он мог бы и оказаться, Рози Руис придумывает момент идеального счастья, стирая окружавшее ее пространство, а Роман идет гораздо дальше, построив абсолютно новую личность, которая позволяет ему выжить и даже становится необходимой, до такой степени, что он не видит иного выхода, кроме убийства, когда этой личности угрожает разоблачение.

В основе этих непохожих в общем-то случаев лежат одни и те же проблемы, независимо от того, к победе или к поражению привели путешественников-домоседов рассказы о тех местах, куда они не поехали. Дело сводится к тому, чтобы, с большей или меньшей решимостью оттолкнув от себя негодную реальность, отыскать фантастическое идеальное место, область той самой нарциссической инфантильной радости, которую ребенок находит в глазах матери, а потом навсегда теряет.

Этот недостижимый идеальный источник примитивного счастья — который можно было бы назвать домашними краями, — Роман будет без конца изобретать заново, не ограничиваясь отдельным эпизодом из собственной жизни: он попытается, призвав на помощь фантазию, заставить весь мир подстраиваться под свой сценарий. Можно себе представить, что именно отсветы этого заплутавшего детского счастья он видел в сияющем взгляде собственных детей, глядящих на него с восторгом, как Венди в «Питере Пэне», когда он рассказывает о своих подвигах на другом краю света.

И не стоит упускать из виду, что именно детям — и ребенку в себе самом, который, как можно предположить, вовсе не хотел взрослеть, — Роман рассказывал о своих похождениях в вымышленных краях. Словно он сам, как Питер Пэн, не научился взрослеть и развиваться или боялся, что его детям, в свою очередь, придется однажды столкнуться с муками взросления.

Я безоговорочно поддерживаю усилия Маргарет Мид по установлению более свободных нравов на островах Самоа, как и стремление Рози Руис к тому, чтобы за спортсменами на дистанции было признано право на пользование общественным транспортом; я могу понять и Джейсона Блэра, который под действием алкоголя и наркотиков рассказывал о таких уголках США, где сам никогда не бывал, но, конечно, не может быть и речи о том, чтобы одобрить затеи Жан-Клода Романа, тем более что мы знаем, к каким драматическим последствиям они привели.

Но при этом можно понять обостренный интерес к Роману писателя Эмманюэля Каррера, который потратил несколько лет жизни, чтобы описать историю этого человека, и порой Карреру казалось, что он просто сходит с ума. А причина в том, что обнаружилось довольно много общего между опытом писателя, в особенности романиста, и событиями, которые пережил Ж.-К. Роман, даже если не пускаться в словесные экзерсисы, обыгрывающие смысл его фамилии, — но надо же, чтобы именно у этого человека она совпала с названием литературного жанра!

Во-первых, для них обоих, и для Романа, и для его писателя, крайне важным оказывается вопрос идентификации. Романист проецирует собственную личность на вымышленных персонажей, которые позволяют ему наполнить жизнью некий фрагмент из своих размышлений, — а Роман тоже изобретает себе персонаж — известного врача, которого он за долгие годы научился играть в совершенстве. Эта задача — понять, кто же мы, собственно, такие, — преследует Каррера на протяжении всей его писательской биографии, начиная с романа «Усы», и это, бесспорно, одна из ключевых для него тем.

Кто же мы такие и, если еще конкретней, что это за непонятная, темная сторона личности, которая угрожает захватить ее целиком? Каррер рассказывает, что Роман не очень-то ему доверял, пока не прочел его «Зимний лагерь» — тревожный роман, в котором мальчик понемногу догадывается, что его отец — убийца. А вопрос, кто мы такие, относится, очевидно, не только к нашей внутренней двойственности, но также и к тем преступным наклонностям, которые могут в нас проснуться при определенных обстоятельствах, — с их неуправляемой силой и столкнулся на собственном примере Ж.-К. Роман.

Однако этих двух людей сближает не только потребность в самоидентификации, здесь важна и определенная форма отношений с пространством. Возвращаясь к своей собственной увлеченности делом Ж.-К. Романа, Каррер неоднократно предполагал, что есть много точек пересечения между его писательской жизнью и выдуманной жизнью этого преступника, и одна из этих точек — их отношения с пространством и географическими реалиями. Тут он вспоминает о бесконечных днях, которые Роман провел в одиночестве и безделье, — писателя зачаровывает мысль о них и то, что эти дни как бы вычеркнуты из времени как такового. Каррер сравнивает это с времяпрепровождением, знакомым каждому писателю.

В нескольких строках, следующих непосредственно за его описаниями воображаемых путешествий Романа, Каррер объясняет, что среди мест, где частенько бывал этот мнимый врач во время своих прогулок вне времени, фигурирует городок Дивон[51], который сам он сделал местом действия одного из своих предыдущих романов — «Вне досягаемости?». В романе рассказывается, как учительница постепенно увлекается азартными играми: