Кстати, хотя Формоза в то время и была не часто посещаемым местом, некоторые европейцы туда все же попадали, и их описания сильно отличались от рассказов Салманазара, но он не терялся и возражал, что они познакомились только с одной частью острова и не бывали нигде, кроме западного берега.

Самым удивительным, наверно, было то, что сам Салманазар, будучи блондином со светлой кожей, совершенно не соответствовал образу «восточного человека», какими люди представляли себе обитателей Формозы. Но у большинства его собеседников это не вызывало вопросов, ведь в то время представления о расах не были определяющими в восприятии других людей. А Салманазар с важным видом пояснял, что островитяне, принадлежащие к высшим, интеллектуальным кругам общества, имеют бледную кожу, поскольку живут под землей.

Как же Салманазар умудрился обмануть столько народу? Первая причина, которая позволила ему убедить стольких думающих людей, причем так надолго, — это правдоподобие его описания Формозы и его личная включенность в мистификацию. У Салманазара мы вновь видим ту же игру пересекающихся между собой пространств, о которой я уже говорил раньше. Реальный остров Формоза, где в те времена мало кто бывал, Салманазар подменяет вымышленным островом, который он выдумал целиком и полностью, при том что Формозы никогда не видел. Но в этой подмене не получится разобраться, если не брать в рассмотрение того пространства, которое я предложил назвать внутренними краями автора, и его изначальных, навсегда утраченных домашних краев, которые он, как и мы все, безуспешно пытается отыскать, опираясь на свои выдумки.

Стоит отметить, что, идя на это мошенничество, Салманазар не просто пытается добиться вполне ощутимых социальных благ, которые мог получить человек, поведавший о почти неизвестной земле. Кроме того, выстроив для себя новую судьбу и новую историю, он создает настоящий роман о своих корнях, и эта затея уводит его так далеко, что ему даже приходится разработать новый язык, правила которого он знает в совершенстве, — что и неудивительно, ведь он единственный в мире, кто на этом языке говорит.

В этом смысле Формоза Салманазара является во фрейдовском понимании «компромиссным» явлением, наподобие сна или бреда. С помощью своей выдуманной Формозы, которая позволяет ему предаваться инфантильным фантазиям о всемогуществе — так же, как это делали, хотя и в разных ситуациях, Рози Руис и Жан-Клод Роман, — Салманазар переделывает на новый лад и самого себя, выдумывая себе и своим родным новые корни, и выстраивая целую семейную сагу, героем которой сам и становится.

Второе выдающееся качество Салманазара — это, конечно, отменное воображение. В этом смысле он отлично вписывается в плеяду авторов, подобных Марко Поло, или собеседницам Маргарет Мид, ведь он, как и они, в состоянии выдумать множество ярких деталей, способных привлечь и удерживать внимание читателей. Без хорошего воображения не стоит и пытаться убедительно рассказать о местах, где вы не бывали. Способность мечтать и порождать грезы совершенно необходима человеку, который собирается описывать незнакомые ему самому края, куда он рассчитывает силой собственной мысли перенести своих слушателей или читателей[56].

Надо сказать, что воображение это раскрывает свой потенциал в нескольких направлениях, которые на первый взгляд могут показаться противоположными. Салманазар, прежде всего, изобретает мир по собственному вкусу, выбирает для него политическую систему, экономику, язык, наделяет даже особенной, необычной фауной. Таким образом он создает полноценный мир, «готовый к употреблению», вроде тех воображаемых краев, которые можно встретить в чужих рассказах о странствиях или в детских играх. Эта составляющая воображения устремляется в сторону поддельного реализма, или, говоря по-иному, «достоверных деталей». Как и Шатобриан, который скрупулезно описывал цветы и насекомых из тех районов Америки, от визита в которые он воздержался, Салманазар оттачивает в своих рассказах мельчайшие подробности, чтобы образ альтернативной реальности, которую он создает, вызывал доверие.

Но, несмотря на эту тщательность в деталях, пространство, выдуманное Салманазаром, не так просто сопоставить с какими-то конкретными местами. Хотя у этого острова и есть совершенно определенное место на карте, он с таким же успехом мог бы находиться «неизвестно где». Потому что Салманазар смешал рассказы о путешествиях на разные континенты и в этом «смонтированном» целом встречаются как элементы, заимствованные у ацтеков и инков (начиная, например, с человеческих жертвоприношений), так и реалии из Китая и Японии[57]. И неслучайно Салманазар переносит на Формозу гиппопотамов с носорогами, опережая Анри Мишо, который вставит верблюдов в свое описание Онфлёра[58].

Переносы животных или предметов из одной страны в другую, которые часто встречаются в рассказах путешественников-домоседов, показывают, что в них задействовано пространство, отличное от того, с которым мы сталкиваемся в реальном мире, гораздо более гибкое и подвижное, чем то, в котором мы ежедневно видоизменяемся. Это смешение точности и неясности, на первый взгляд противоречивое, — принципиальная черта, нужная для того, чтобы это пространство дало хорошую почву человеческому воображению. Подробности будут подтверждать само существование этого выдуманного края и достоверность рассказа, а неясность позволит слушателю или читателю переноситься туда самому благодаря той или иной привлекательной подробности, которая обнаружится в повествовании, и находить там подходящие уголки, входящие в резонанс с его собственными внутренними краями.

Но личной вовлеченности и воображения Салманазара все же недостаточно, чтобы объяснить — кстати, как и в случае с Маргарет Мид, — каким образом настолько абсурдная выдумка могла оставаться так долго не опровергнутой и приниматься научным сообществом за чистую монету. Формоза Салманазара — поиск некого компромиссного решения для одного человека — является также, если приглядеться, и поиском компромисса для коллектива. Ведь описание Формозы, если задуматься, не только вымысел одного человека, но и творение многих. Как мы уже видели, описания, которые мы можем давать местам, которых сами не знаем, касаются не только этих мест и нас самих, но вбирают в себя так же и тех, кому мы адресуем этот рассказ и кто часто оказывается нашими благожелательными сообщниками.

Майкл Кивак в труде, посвященном Салманазару, наглядно показал, что успех этого мистификатора объясняется просто: он рассказывал англичанам именно то, что они хотели услышать, в особенности в отношении религии, — он показывал им их собственное отражение, в котором они могли себя узнать:

Формоза Салманазара функционировала также и как выработка коллективного компромисса (кстати, похоже, что на бессознательном уровне люди не были такими уж простофилями, как можно заключить на основании этой истории) — компромисса, который мы понимаем как процесс осознания обществом своих отношений с дальними странами. В этом смысле полезная выдумка Салманазара позволяет совершить настоящую психическую работу, подобно тому как вымышленные самоанцы Маргарет Мид предоставляют американским читателям переходное пространство, куда они могут спроецировать свои бессознательные желания и помечтать, опережая события на один ход, о свободе нравов.