Вид Коринфа, который открывается взгляду читателя, в высшей степени живописен, хотя, чтобы оценить его по достоинству, хорошо было бы перенестись на несколько веков, а то и тысячелетий, в будущее — когда время уже завершит свой разрушительный труд: ведь любой турист, доехавший до Коринфа, еще и сегодня, вопреки тому, что утверждает в последней фразе Шатобриан, может полюбоваться великолепным археологическим музеем и заповедником.
* * *
Шатобриан с такой легкостью создает фиктивные описания мест, где он никогда не бывал, потому, что он, как и его предшественники, при рассказе о своих странствиях опирается на многочисленные прочитанные книги, которые формируют его восприятие этих краев или их образ в его воображении и встают между ним и реальным миром. На его встречах с дальними краями лежит глубокий отпечаток интертекстуальности: во-первых, они одновременно являются и встречей с книгами, а во-вторых, именно к помощи книг он прибегает, как только в очередной раз оказывается в сложном положении[29].
Интертекстуальные отсылки в трудах Шатобриана можно разделить на три вида. Прежде всего, это рассказы о путешествиях, из которых писатель черпает сведения, необходимые для повествования о своем не-путешествии. Шатобриан то и дело опирается на свидетельства, оставленные людьми, которые на самом деле побывали в тех местах, куда ему не хватило времени добраться. Так, он пересекает Грецию с оглядкой на прославленных авторов и ссылается на них: может, чтобы лучше увидеть край, который он осматривает, а может — чтобы было чем подменить свою собственную книгу, если он не попал в какое-то место, которое он тем не менее вынуждает себя описывать.
Между прочим, Шатобриан с удовольствием прибегает к прямым или завуалированным заимствованиям у великих: авторов Античности и гуманистов, причем эти источники не обязательно должны быть напрямую связаны с теми краями, где он проезжает, достаточно, чтобы они сочетались с мыслями, которые занимают Шатобриана в этот момент, и чтобы они добавляли что-то к его размышлениям. Как пишет Жан-Клод Берше о его путешествии в Грецию: «Конечно, в Спарте, Коринфе и Саламине нет ничего особенно выдающегося, зато именно там Шатобриан ведет беседу с Леонидом, святым Павлом и Фемистоклом».
Но существует еще и третий тип ситуаций, существенно отличающийся от остальных, когда Шатобриан цитирует свои собственные тексты. Эти повторы, которые чаше относятся к путешествию в Америку, чем к поездке на Восток, связаны с тем, что писатель обращается к одним и тем же путешествиям в нескольких книгах, написанных в разные моменты жизни, и поэтому ему приходится цитировать самого себя, впрочем, иногда с существенными изменениями.
Такие автореференции очень интересны для читателя, потому что благодаря им мы видим, как с течением времени облик конкретных мест, и так уже порядком измененный во время их первого облачения в текстовую сущность, все больше отдаляется от реальности и начинает подчиняться уже только литературным законам, которые безразличны к требованиям места и времени.
* * *
Шатобриан, похоже, вообще не придает никакого значения подобным изменениям отдельных деталей. Интертекстуальность здесь работает так же, как при взгляде на город с высоты, — ведь именно так он осматривает места, по которым проезжает, — и этот подход сродни тому приему, который я, вслед за Музилем, назвал «охватить взглядом».
Аврамиотти, показывавший Шатобриану некоторые греческие достопримечательности (его цитирует в своей книге Мишель Ягер), так пересказывает одну из их бесед, когда они смотрели на город Аргос:
И на следующий день, попав в крепость, он сказал мне, что никогда не видел панорамы более величественной, чем вид, открывающийся с этой возвышенности. Я ответил, что вид с такой высоты может удовлетворить лишь полководцев, которые делают смотр своим войскам, или художников, которые пишут пейзажи, а ученый в своих путешествиях интересуется каждым камнем, каждой надписью и стремится сопоставить то, что пишут другие, со своими собственными наблюдениями. Он ответил мне, что природа не сотворила его для таких ничтожных занятий и что ему достаточно взгляда с высоты, чтобы немедленно пробудились в памяти приятные образы из мифов и реальной истории. И этот ответ вполне соответствовал истине, потому что, витая над вершинами Олимпа и Пинд, он располагает города, храмы и постройки по собственной прихоти[30].
Аврамиотти, решив еще раз попытать счастья, уговаривает Шатобриана хотя бы ненадолго спуститься с этой возвышенности в город:
Я посоветовал нашему путешественнику пойти осмотреть театр.
— Я его видел, когда приехал в Аргос.
— А вы заметили сидения, выдолбленные в скале, греческий фундамент и надстройку римского периода?
— Я не стал отклоняться от своего маршрута, чтобы останавливаться на таких мелочах; мне достаточно посмотреть на все вместе.
Комментируя реакцию сопровождавших Шатобриана местных жителей на этот отказ «размениваться на мелочи», Жан-Клод Берше в своем предисловии к «Путешествию из Парижа в Иерусалим» пишет:
Для людей, подобных Аврамиотти или даже Фовелю, приезд Шатобриана был целым событием. Они заранее радовались возможности показать свои родные места такому интересному гостю, познакомить его со своими изысканиями, представить ему открытия, которые они сделали. А он не уделял всему этому внимания. В противоположность скрупулезным наблюдениям этих местных знатоков, он утверждался в своем праве на дистанцированный взгляд или, скорее, обзор с высоты птичьего полета, что позволяло ему составить одновременно индивидуальное и всеохватное представление.
Этот настрой на видение всей перспективы сразу, на панорамический обзор, близкий к взглядам Филеаса Фогга, занимает принципиальное место в шатобриановской концепции творчества. Ее суть в том, что не стоит останавливаться ни на деталях, ни на географических реалиях, главная задача — найти то, что поможет вписать изображаемое место в более широкий контекст, доступ к которому может дать только литература через присущий ей дар преображения.
* * *
Такой способ путешествовать, конечно, естественным образом приводит к проблемам с памятью, которые должны возникнуть, когда какое-то время спустя возникает необходимость вспомнить некоторые детали достаточно точно. Пример Шатобриана и его многократных описаний одних и тех же путешествий отлично показывает, как забывчивость видоизменяет подобные рассказы о дальних краях, даже в тех случаях, когда рассказчик там действительно побывал.
Процесс забывания накладывает существенный отпечаток на автобиографические тексты Шатобриана еще и потому, что если первые описания путешествия в Америку близки по времени к самой поездке, то в «Замогильных записках» рассказ ведется уже несколько десятилетий спустя и, следовательно, несет на себе отпечаток прошедших лет.
Работа забвения — если можно так обозначить то, что происходит, — иногда приводит к удивительным результатам, например, к существенным переменам в географии описываемых мест. Так происходит с островом, который в «Замогильных записках» Шатобриан размещает на реке Огайо:
Нас подгонял свежий ветер. Река, разбухшая благодаря сотне притоков, терялась то в открывавшихся перед нами озерах, то в лесах. Посреди озер виднелись острова. Мы взяли курс на один из самых больших: мы пристали к нему в восемь утра.
