Среди шатобриановских детальных описаний путешествий есть два текста, вызывающие у критиков особенные приливы остроумия. Первый из них, наиболее известный, посвящен путешествию в Северную Америку[22], которое он совершает — а по сути, конечно, не совершает — в 1791 году; об этом путешествии он рассказывает очень много и неустанно возвращается к нему в своих книгах.
До сегодняшнего дня нам все еще сложно точно установить этапы путешествия Шатобриана. Считается, что он сел на корабль в Сен-Мало 8 апреля 1791 года и прибыл в Балтимор 10 июля. Дальше он поплыл вверх по Гудзону в направлении Ниагарского водопада, где повредил руку, и ему пришлось провести в этих местах месяц.
Но даже этот эпизод вызывает сомнения: остается невыясненным, действительно ли Шатобриан добрался до водопада, приблизиться к которому в то время было совсем не просто — требовалось преодолеть и опасности, таившиеся в дикой природе, и враждебность местных жителей.
Но даже если он добрался до водопада, совершенно не ясно, как проходило его путешествие дальше. Сам Шатобриан сообщает, что уехал оттуда в начале сентября, а, узнав об аресте Людовика XVI в Варение, отбыл из Америки 10 декабря. Невероятно, чтобы ему удалось за такое короткое время добраться до Питтсбурга и тем более до Миссисипи и Флориды[23]. И следовательно, описания этих краев, оставленные, в частности, в «Замогильных записках», по всей видимости, полностью вымышлены.
Рэймон Лебег в статье о путешествии Шатобриана в Америку[24] скрупулезно сопоставляет разные документальные источники и вслед за многочисленными критиками, одним из которых был Сент-Бёв, приходит к заключению, что вся вторая половина этого путешествия — где писатель спускается по течению Огайо, знакомится с Миссисипи, посещает Флориду, а затем возвращается в Нью-Йорк, — вся эта часть повествования, привлекающая внимание виртуозностью описаний и важностью сообщаемых географических сведений, представляет собой чистой воды фантастику.
Этот вывод автора статьи основан в первую очередь на странной композиции «Путешествия в Америку». В этой книге Шатобриан довольно скупо снабжает нас сведениями о местах, по которым проезжает, и о ключевых датах этого странствия, предпочитая им весьма общие размышления научного и политического характера; кроме того, критик обращает внимание на многочисленные противоречия между разными вариантами этого текста и на отдельные неправдоподобные детали.
Тем не менее самому Шатобриану совершенно не мешает то, что он не бывал в тех местах, о которых рассказывает: с какой уверенностью и вниманием к мельчайшим подробностям он их описывает, можно себе представить, например, по такому пассажу, посвященному Флориде:
Однажды мы отправились ловить рыбу. Солнце клонилось к закату. На переднем плане росли сассафрасы, тюльпанные деревья, катальпы и дубы, ветви которых поросли клубами белого мха. За ними высилось красивейшее из деревьев — папайя, подобная стилю из чеканного серебра, увенчанному коринфской урной. На заднем плане громоздились бальзамический тополь, магнолия и ликидамбар.
Солнце садилось за этой завесой: луч, проскользнувший сквозь кроны высокого дерева, сверкал в оправе темной листвы, словно карбункул; свет, струящийся между стволами и ветвями, рисовал на дерне удлиняющиеся колонны и переменчивые арабески теней. Внизу росли кусты сирени и азалии, вились лианы, увенчанные гигантскими шапками цветов; наверху сияли облака: одни были недвижны, как горные отроги или старинные башни, другие плыли, словно розовая дымка или мотки шелка[25].
Подобная живость описания характеризует и другой отрывок, расположенный в тексте чуть дальше, по которому можно было бы предположить, что рассказ ведется по горячим следам, если бы автор не оставил для наблюдательного читателя скромного намека на некоторые проблемы с памятью:
Покинутый моими подругами, я отдыхал на лесной опушке, сидя в полумраке, под густой, глянцевой от солнца листвой. Светящиеся мошки мерцали среди траурно-темных кустов и исчезали, попав в полосу лунного сияния. Было слышно, как набегают и отступают волны, как резвятся золотые рыбки, как кричит порою нырок. Я неотрывно смотрел на воду, постепенно мною овладела дремота, знакомая людям, чья жизнь проходит в скитаньях: я утратил все воспоминания…
Заметим, что, по утверждению биографов Шатобриана, вымысел не ограничивается тем, что автор не бывал в тех местах, которые описывает: некоторые самые знаменательные для его повествования встречи тоже оказались плодом писательской фантазии. Например, диалоги с Вашингтоном, по всей вероятности, выдуманы, так же как и любовные истории с индианками из Флориды — впрочем, сами они тоже, очевидно, родились в его богатом воображении.
* * *
Второе путешествие Шатобриана, которое тоже вызывает вопросы у биографов, — это путешествие на Ближний Восток, предпринятое им в 1806 году, о котором он подробно рассказывает в «Путешествии из Парижа в Иерусалим».
Мишель де Ягер посвятил целую книгу, которую он назвал «Блестящий обманщик», фальсификациям, содержащимся в описании первой части этого путешествия, то есть в рассказе о пребывании Шатобриана в Греции[26]. Он восстанавливает по этапам маршрут писателя и благодушно перечисляет его многочисленные выдумки, восхищаясь его способностью преобразовывать реальную жизнь в литературу, что не мешает исследователю кропотливо изучить все вольности, допущенные Шатобрианом в отношении географических реалий. Иногда речь идет о простом преувеличении: например, Шатобриан дает понять, что это он первым нашел развалины Спарты, хотя жители окрестностей Мистры издавна знали, где они расположены. Или когда, обнаружив, что от города осталось лишь несколько камней, он решает восстановить все его расположение, опираясь лишь на собственные домыслы.
В других случаях Шатобриан с легкостью смещает временные рамки своего путешествия: так происходит с Афинами, где он провел всего несколько дней, и ему не хочется показывать, что он лишь мельком осмотрел главные памятники греческой культуры, ведь в рассказе о серьезном путешествии довольно трудно признаться в том, что автор просто не уделил им внимания.
Бывает, что, как и в книге о странствии по югу Соединенных Штатов, Шатобриан полностью выдумывает свои поездки и встречи. Особенно это касается описаний таких городов, как Коринф, Мегары или Элевсин, где он, если ориентироваться не на его «фантастическую хронологию»[27], а на даты, указанные и сопоставленные между собой разными свидетелями его путешествий, просто не мог побывать.
Но, как и в рассказе о путешествии в Соединенные Штаты, то, что Шатобриан не бывал в каком-то месте, нисколько не мешает ему дать скрупулезное и красочное его описание, такое, например, как эта панорама города Коринфа:
Уже от подножия Акрокоринфа открывается чарующий вид. Деревенские дома, довольно большие и ухоженные, рассеяны группами по равнине в окружении тутовых и апельсинных деревьев и кипарисов, а благодаря виноградникам, главному богатству этих краев, вся местность так и дышит свежестью и плодородием. Здесь виноград не обвивает деревья гирляндами, как в Италии, но его и не выращивают невысокими кустиками, как в окрестностях Парижа. Каждая лоза стоит, словно отдельный зеленый букет, а к осени вокруг нее повисают хрустальные грозди. Вершины Парнаса и Геликона, залив Лепанто, напоминающий великолепный канал, и гора Оней, поросшая миртом, образуют горизонт этого пейзажа на севере и на востоке, а горы Арголиды и Сикионии встают на юге и на западе. А вот от памятников Коринфа ничего не осталось[28].
