Рассказ об этом острове подталкивает Шатобриана к созданию подробного и поэтичного описания, характерного для его писательской манеры и призванного подтвердить, что он действительно побывал в тех местах:
Я пересек луг, усеянный крестовником с желтыми цветами, мальвами с розовыми верхушками и обелариями с пурпурными султанами.
В центре острова находились развалины индейского строения, которые становятся для нашего путешественника отправной точкой в размышлениях, тоже весьма для него характерных, — о народах, исчезнувших с лица земли, и о течении времени:
Взгляд мой поразили развалины индейской постройки. Контраст этих развалин с юной природой, этот след человеческих деяний в пустыне приводил в содрогание. Какой народ населял этот остров? Как он назывался, к какой принадлежал расе, когда исчез с лица земли? Жил ли он на свете в те времена, когда мир, укрывавший его, оставался неведом трем другим континентам? Быть может, этот безмолвный народ был современником иных великих наций, в свою очередь погрузившихся в безмолвие.
Пребывание на этом острове, осмотр самых отдаленных его уголков позволяют поэту и возноситься мыслью на уровень общечеловеческой истории, и размышлять о своей собственной судьбе:
Ручей был убран гирляндами дионей; вокруг гудели мириады поденок. В воздухе порхали колибри и бабочки, чей переливчатый наряд спорил своим блеском с пестротой цветника. Во время моих прогулок и наблюдений я часто поражался собственной суетности. Как? Революция, уже давшая мне ощутить свой гнет и изгнавшая меня в леса, не вдохновляет меня на мысли более серьезные? Как! Отечество мое переживает серьезные испытания, а я живописую растения, стрекоз и цветы? Человеческая личность — мерило ничтожности крупных событий.
Проблема в том, что остров этот, имеющий столь большое символическое значение и призванный показать хрупкость человеческого существа и его неспособность вознестись до общеисторических масштабов, и сам много путешествовал. По наблюдению Жан-Клода Берше, сперва (во времена «Путешествия в Америку») он располагался на территории нынешней Флориды[31]. Затем, в рукописи 1834 года, странствия забросили остров на Миссисипи, а уж потом, продолжая свой путь на север, он оказывается в Огайо, за несколько тысяч километров от своего прежнего места, полностью заслужив название «блуждающего острова».
* * *
При этом, как заметил Жан-Клод Берше, назвавший «Замогильные записки» Шатобриана «разрозненными записями», не так уж просто восстановить события поездки спустя несколько лет, так что недобросовестность или стремление к поэтичности могут быть совсем не единственными объяснениями, к которым стоит прибегнуть, доискиваясь причин шатобриановских неточностей:
За этим длинным описанием, которое начинается здесь, а заканчивается лишь в начале пятой главы, стоит, вероятно, одно или несколько реальных впечатлений, но Шатобриану сложно назвать их точно или хотя бы отделить одно от другого. Надо понимать, что во время путешествия 1791 года ему пришлось перемешаться на огромные расстояния с большой скоростью, которая его зачаровывает, и путь его лежал через области, еще недостаточно изученные и плохо зафиксированные на картах. […] Кроме того, к своим наблюдениям начинающего натуралиста и к ярким впечатлениям от увиденных сцен Шатобриан очень рано стал добавлять выписки из прочитанных книг. В результате получились разнородные записи, в которых множество деталей меняются, и все это вместе послужило основой для художественных произведений Шатобриана («Ахала», «Натчезы»), Но когда через тридцать пять лет писатель из прагматических соображений создает описание своего путешествия в Америку и тем более когда он окончательно дорабатывает соответствующую часть своих «Записок», эти огромные пространства уже успели полностью преобразиться вследствие молниеносной колонизации. И в этих условиях оказалось довольно трудно соотнести образы из давнего путешествия, запоминающиеся, но не имеющие привязок к конкретным географическим точкам, — с новой реальностью карт или научных описаний 1832 года.
Вопрос о забвении заставляет нас задуматься, не будет ли еще трудней, чем мы полагали, провести границу между путешествием и не-путешествием. Можно ли сказать, что края, которые мы забыли, но где на самом деле побывали, хотя всякий след этой поездки стерся из нашей памяти, по-прежнему можно назвать местом, куда мы путешествовали?
Признание Шатобриана, что он не может вспомнить, бывал ли он в той или иной местности, показывает, что на вопрос, ездили мы куда-то или нет, можно дать не только утвердительный или отрицательный ответ: существует также целый ряд ответов промежуточных, иногда намного более замысловатых, связанных с действием времени и с мимолетностью воспоминаний.
Своеобразие опыта Шатобриана заключается еще и в том, что он не только забывает некоторые места, в которых побывал (это случается со всеми путешественниками), но и обыгрывает творческую и плодотворную составляющую забвения, того самого забвения, без которого не обходится ни одна попытка записать историю собственной жизни. Рассказывая в «Записках» о своем водворении в поместье «Волчья долина», он замечает:
Я с наслаждением работал над «Записками»; продвигались вперед и «Мученики»; я уже прочел несколько книг этой поэмы господину де Фонтану. Я расположился в кругу своих воспоминаний, как в большой библиотеке; я справлялся то с одним из них, то с другим, а затем со вздохом закрывал свою летопись, убеждаясь, что солнечные лучи разрушают ее тайну. Пролейте свет на дни вашей жизни — и они перестанут быть тем, чем были[32].
Но это же самое забвение, хоть оно и ведет к некоторым неприятностям, одновременно открывает простор для фантазии. В 1844 году в письме к одному канадскому священнику Шатобриан признается, что ему трудно отделить реальные воспоминания от придуманных:
Я смешал вымысел и реальные события, и, к несчастью, выдуманные факты со временем приобретают очертания реальности: она их преобразила[33].
Если смотреть так, получается, что забвение — не утрата чего-то, а важный элемент творческого процесса. Эти «запоминающиеся образы», которые интересуют Шатобриана, не привязаны к конкретным месту и времени, хотя они возникли именно в это время и в этом месте. Они принадлежат абстрактным времени и месту — пространственная неопределенность усиливается неопределенностью временной, — и их исследование подтверждает, что путешественник уже не в состоянии точно указать условия их возникновения.
Шатобриан, вслед за Глиссаном и остальными, показывает, что для восприятия дальних краев и для рассказа о них требуется особое действие — иностранствие. Именно такой отстраненный подход, отказ от контроля над ситуацией может помочь автору, хоть и сделав рассказ чуть менее ясным, настроиться на свой собственный субъективный взгляд и тем самым воздать должное неизвестным местам, показать не только связанные с ними реальные факты, но и их глубинную суть.
* * *
Эти несколько примеров не-путешествий ни в коем случае не претендуют на полное описание возможностей, которые есть у противников перемещений в пространстве, чтобы узнать и оценить новые места, не покидая дома; к тому же набор вариантов, которые эти примеры иллюстрируют, далеко не исчерпывающий, и для каждого из них возможны другие решения.
