— Ты готов? — спросил Бродислав, и в его голосе прозвучала та особая, тяжелая усталость, которая бывает у людей, проведших бессонную ночь за работой.

— Готов, — ответил я и открыл дверцу.

Воздух снаружи оказался влажным и холодным, с противной, пробирающей до костей сыростью, которая бывает только глубокой осенью, когда земля уже промёрзла, но снег ещё не выпал. Впрочем, здесь снега — редкость. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как запах мокрой листвы и машинного масла заполняет лёгкие, и направился к входу на фабрику, за мной, тяжело ступая по размокшей гравийной дорожке, шёл Бродислав.

Олег встретил нас уже на пороге — он выбежал из цеха, бледный, взволнованный, с растрёпанными волосами и красными, воспалёнными глазами, будто не спал всю ночь, а может быть, и не одну. Его руки, когда он протягивал их к контейнеру с паучком, чуть заметно дрожали, и я заметил, как побелели его костяшки, когда он сжал края металлического ящика.

— Жив? — спросил он, и в его голосе прозвучало столько надежды и страха одновременно, что я невольно задержал ответ на секунду.

— Жив, — сказал я, и он выдохнул — шумно, облегчённо, будто только что узнал, что его собственный ребёнок выжил после тяжёлой болезни.

Мы занесли контейнер в цех, и Олег сразу же принялся за дело — открыл крышку, проверил клапаны, осмотрел систему жизнеобеспечения, которая за время отсутствия паучка никуда не делась, но всё равно требовала контроля. Паучок, сидевший в углу контейнера, выглядел плохо — он был бледным, вялым, почти не двигался, и только его чёрные, блестящие глаза смотрели на нас с тем особенным, почти человеческим выражением, которое я видел у животных, переживших сильный стресс.

— Ещё пара дней без еды — и мы бы его не спасли, — сказал Олег, доставая из шкафа коробку со специальным составом и начиная готовить корм для паучка. Его движения были быстрыми, уверенными, будто он делал это сотни раз, хотя на самом деле прошло всего несколько недель с тех пор, как он начал работать с этим монстром. — Истощён, напуган, но живой, и это главное. Он же изнаночная живность. Ему подпитка макрами и магией нужна как воздух, если не сильнее.

Он поднёс к контейнеру небольшую колбу с питательной жидкостью, и паучок, почувствовав знакомый запах, ожил — зашевелил лапками, выпустил слабую, едва заметную струйку яда на стекло и начал есть, жадно припадая к кормушке. Олег смотрел на него с таким выражением, будто присутствовал при рождении собственного ребёнка, и его лицо, обычно такое серьёзное и сосредоточенное, сейчас было мягким, почти нежным.

— Спасибо, ваше благородие, — сказал он, поворачиваясь ко мне, и в его голосе прозвучала такая искренняя, неподдельная благодарность, что я почувствовал себя неловко. — Если бы не вы…

— Если бы не я, — перебил я, — этого бы не случилось. Я должен был предусмотреть. Не предусмотрел. Теперь исправляю.

Олег хотел возразить, но я поднял руку, и он замолчал.

— Охрану усилим, — сказал Бродислав, стоявший у двери и наблюдавший за происходящим. — В два раза. Никто больше не подойдёт.

— Поставь людей из тех, кому доверяешь, — сказал я, поворачиваясь к нему. — И проверь всех, кто был в ту смену. Кто-то слил информацию, и я хочу знать, кто.

Он кивнул, и в его глазах мелькнула та холодная, жестокая решимость, которую я видел у него перед боем.

— Сделаю, — сказал он и вышел.

В Россомахино мы въехали, когда солнце уже поднялось выше, и его лучи, наконец, пробились сквозь облака, осветив крыши домов, и трубы фабрики золотистым, почти праздничным светом. Деревня жила своей жизнью — на улицах было многолюдно, и этот шум, привычный и успокаивающий, напомнил мне, что мир не рухнул, что жизнь продолжается, несмотря на все неприятности.

У ворот административного здания стояло несколько телег, гружённых стройматериалами, и я заметил, как рабочие, переругиваясь и смеясь, разгружают доски и брёвна, складывая их в аккуратные штабеля у забора. Откуда-то доносился стук топоров, скрип пил, и в этом шуме, таком обыденном и привычном, было что-то успокаивающее, будто сама деревня говорила мне: «Всё хорошо, барин, мы справимся».

Иван был у крыльца — он стоял, прислонившись к перилам. Увидев нашу машину, он спустился навстречу, и его огромная, мощная фигура, загораживавшая полнеба, казалась особенно внушительной на фоне невысоких построек.

— Ваше благородие, — он поклонился, но тут же выпрямился, не в силах скрыть улыбку. — А мы уж думали, вы задержитесь. Василий сказал, что вы вчера поздно вернулись, я и не стал беспокоить.

— Правильно сделал, — ответил я, протягивая ему руку. — Заходи, есть разговор.

Мы прошли в кабинет, и я сел в своё кресло, чувствуя, как усталость, накопленная за последние дни, понемногу отпускает — может быть, потому что я был в своей деревне, среди своих людей, и мог позволить себе расслабиться. Иван устроился напротив, и его огромные ладони, обычно сжимавшие кузнечный молот или топор, сейчас аккуратно перебирали какие-то бумаги, разложенные на столе.

— Докладывай, — сказал я.

Он начал рассказывать — быстро, но без суеты, перечисляя цифры, имена, даты, и я слушал его, иногда кивая, иногда переспрашивая, и чувствовал, как внутри поднимается удовлетворение. Новые дома сданы, переселенцы въезжают, спиртозавод работает на полную мощность, люди довольны — всё, что я задумал, начинало приносить плоды.

— Кальвадос купцы расхватали до окончания настаивания, — говорил Иван, и его голос, обычно хриплый и грубый, сейчас звучал почти гордо. — Деньги на счетах, я уж и не знаю, куда их девать. Антон Антонович говорит, что нужно вкладывать в расширение, но я думаю — может, людям зарплаты поднять?

— Подними, — сказал я. — И стройку продолжай. Люди идут? Пусть идут. Место всем найдётся. Необычные личности приходили?

Иван прекрасно понял, что я имел ввиду, но только грустно покачал головой, отвечая на мой вопрос.

Он кивнул, записал что-то в свой блокнот, и я заметил, как его лицо, обычно суровое, стало мягче, почти счастливым.

— Ещё Вероника Сергеевна просила зайти, если увижу вас, — добавил он. — Говорит, учебники нужны новые, старые совсем износились.

— Заедем к ней, — ответил я.

Спиртозавод встретил нас запахом дрожжей и бродящих яблок — этот запах, густой и сладковатый, витал над всей территорией, смешиваясь с ароматом мокрой древесины и дыма из труб. Здание, которое ещё недавно было только на чертежах, теперь гудело, как огромный живой организм — работали станки, переливались по трубам жидкости, переругивались рабочие, и в этом шуме было что-то завораживающее, почти гипнотическое.

Олег уже был на здесь — он стоял у новых бочек, в которых созревала первая партия кальвадоса, и что-то записывал в потрёпанный блокнот, время от времени отрываясь, чтобы проверить показания на манометрах. Увидев нас, он расплылся в улыбке и жестом пригласил подойти.

— Ваше благородие, попробуйте, — сказал он, открывая кран на одной из бочек и наливая в небольшую стеклянную мензурку янтарную, переливающуюся на свету жидкость. — Первая партия уже практически готова, через неделю можно разливать. Я рецепт доработал, теперь вкус мягче, аромат богаче, сам пробовал.

Я взял мензурку, поднёс к носу, вдохнул. Пахло яблоками, дубом и чем-то ещё — может быть, карамелью, а может быть, дымом. Я сделал маленький глоток, и тепло разлилось по горлу, оставляя послевкусие, которое хотелось растянуть, насладиться, запомнить.

— Хорошо, — сказал я, возвращая мензурку. — Молодец, Олег. Продолжай в том же духе.

Он просиял и начал объяснять, что ещё можно улучшить — какие сорта яблок лучше использовать, как изменить температурный режим, как ускорить выдержку. Я слушал вполуха, кивал, но мысли мои были уже далеко — в школе Вероники, где ждали новые учебники, и в форте, где меня ждала Алиса.

Мы подъехали к школе, когда уроки уже начались, и из распахнутых окон доносились детские голоса — кто-то читал стихи, кто-то отвечал у доски, кто-то спорил о чём-то с учительницей, и в этом шуме, таком живом и весёлом, было что-то, что напоминало мне, ради чего всё это делается. Ради того, чтобы эти дети росли не в землянках, а в тепле, не боялись завтрашнего дня, учились, играли, спорили, мечтали.