— Ваше благородие! — голос его дрогнул, и он, кажется, только сейчас понял, что держал в руках. — А я уж думал…

— Всё хорошо, Василий, — я поднялся на крыльцо. — Я вернулся. Хватит уже меня недооценивать. Я вырос, я взрослый, пойми уже.

Он смотрел на меня, на Алису, на спящую Алиску у меня на руках, и в его глазах стояли слёзы — не стыдные, не прячущиеся, а те, что бывают у старых слуг, которые любят своих господ, как родных детей.

— Я сейчас, — он засуетился, подхватывая кочергу, нашаривая в кармане ключи. — Чай поставлю, завтрак согрею. Арина Алексеевна с Лилией Сергеевной уже проснулись, волнуются. И Бродислав Иванович приехал, когда поняли, что вас нет…

Он ушёл в дом, и я услышал, как он отдаёт распоряжения на кухне, как гремит посудой, как зовёт горничных. В этом привычном, бытовом шуме было что-то успокаивающее, что-то, что возвращало меня из мира изнанки и древней магии в мир простых, человеческих забот.

— Идём, — Алиса потянула меня за руку. — Они ждут.

Гостиная встретила нас теплом камина и запахом сушёных трав. Арина и Лиля сидели на диване, обе в домашних платьях, обе бледные и встревоженные. Увидев меня, Арина вскочила, и я заметил, что вязание, которое она держала в руках, упало на пол, а сама она, кажется, даже не заметила этого.

— Андрей! — она подбежала, остановилась на секунду, разглядывая меня, и вдруг рассердилась. — Ты что творишь⁈ Среди ночи уходишь, никого не предупреждаешь, мы тут с ума сходим, Бродислав уже людей собирал, чтобы на изнанку идти…

— Арина, — я взял её за руку, и она замолчала. — Я вернулся. Всё хорошо. Ваш парень всем парням парень, усвойте уже. В огне не горит и в воде не тонет.

Она смотрела на меня, и гнев в её глазах уступал место облегчению. Она шагнула ближе, обняла, прижалась, и я чувствовал, как дрожат её плечи.

— Не смей больше так, — прошептала она. — Не смей всё равно, крутой парень.

— Постараюсь, — я погладил её по волосам.

Лиля подошла тише, спокойнее, но я видел, как побелели её костяшки, когда она сжимала край платья. Она не бросилась обнимать — только взяла мою руку, ту, что освободилась, и долго смотрела на неё, будто проверяя, все ли пальцы на месте.

— Живой, — сказала она, и это было не вопросом.

— Живой, — подтвердил я. — И даже целый.

— Целый? — она подняла бровь, и в её голосе мелькнула привычная насмешка. — С твоей регенерацией это не показатель.

Я усмехнулся. Она была права.

Алиска, проснувшаяся от шума, высунула морду из-под моего локтя, оглядела гостиную сонными глазами и вдруг, заметив Арину и Лилю, насторожилась.

— Это кто? — спросила она, и я почувствовал, как в её голосе просыпается любопытство.

— Мои невесты, — я поставил её на пол, и она, отряхнувшись, приняла свой обычный размер — чуть выше колена, пушистая, с блестящими глазами. — Арина и Лиля. Девчата, это Алиска, впрочем вы были знакомы с маленькой версией этого чуда.

Арина, забыв про обиды, опустилась на корточки.

— Такая большая! — она протянула руку, и Алиска, фыркнув, позволила себя погладить. — А я думала, ты маленькая.

— Расту, — важно сказала росомаха, но в голосе её не было прежней детской гордости. Только спокойная уверенность. — Теперь буду жить с вами.

Лиля, стоявшая чуть поодаль, тоже подошла, и Алиска, покосившись на неё, вдруг сказала:

— Ты огонь чувствуешь. Я права?

Лиля удивилась, но кивнула.

— Тогда ты будешь мне помогать, — Алиска устроилась на коврике у камина, сворачиваясь клубком. — Когда дедушка даст задание.

— Какое задание? — спросила Лиля, но Алиска уже закрыла глаза, делая вид, что засыпает.

Я посмотрел на неё, потом на девушек, и впервые за эту ночь почувствовал, что напряжение начинает отпускать. Мы были дома. Все вместе. И это было важнее любых когтей.

Бродислав вошёл в гостиную, когда я уже пил чай, сидя в кресле у камина. Он был в полном снаряжении — лёгкая броня, меч на поясе, арбалет за спиной — и вид у него был такой, будто он только что вернулся с войны.

— Живой, — сказал он, остановившись на пороге, пародируя всех остальных.

— Живой, — хохотнул я. — Вы достали с этим вопросом!

Он подошёл, и я ожидал обычного хлопка по плечу, от которого у нормальных людей ломаются кости, но брат вдруг опустился на корточки рядом с креслом и посмотрел мне в глаза.

— Больше так не делай, — сказал он тихо, так, чтобы не слышали девушки. — Я не хочу хоронить брата. Ни на той стороне, ни на этой.

— Не будешь, — я положил руку ему на плечо. — Обещаю. Точнее обещаю постараться.

Он кивнул, поднялся, и только тогда я заметил, что за его спиной, в дверях гостиной, стоит Вероника. Она держала в руках поднос с чашками, и лицо её было бледным, а глаза смотрели на Бродислава с таким выражением, которое я не мог сразу понять.

— Я… — она запнулась. — Василий попросил помочь. Сказал, что все волнуются, а я всё равно не спала…

— Оставь, — Бродислав взял у неё поднос, и их пальцы на секунду соприкоснулись. Вероника опустила глаза, а брат, кажется, даже не заметил этого — или сделал вид, что не заметил. — Иди отдыхай. Здесь мы сами.

Она кивнула и вышла, а я поймал себя на мысли, что в её взгляде, брошенном на Бродислава, было что-то, чего я не видел в ней раньше. Не страх. Не благодарность. Что-то другое, более тёплое, более живое.

Я решил пока не трогать эту тему. Пусть прорастает само.

Василий, наконец, накрыл завтрак, и мы сели за стол все вместе — я, Алиса, Арина, Лиля, Бродислав. Алиска устроилась на отдельной подушке, которую Василий предусмотрительно положил рядом с моим стулом, и теперь с достоинством принимала кусочки мяса, которые ей подкладывали девушки.

— Покажи, — сказала Арина, когда мы доели. — То, зачем ты ходил.

Я посмотрел на неё, потом на Алису. Та кивнула.

Я поднял руку, сосредоточился, и когти вышли из костяшек — медленно, будто нехотя, но теперь уже без той внутренней борьбы, что была на изнанке. Они выходили из руки, белые, матовые, некрасивые, и в свете утреннего солнца, падающего из окна, казались ещё более обыденными.

— Это? — Арина разочарованно выдохнула. — Это всё?

— Это всё, — я усмехнулся. — Тоже не впечатлился?

— Они… — она замялась, подбирая слова. — Ну, не такие, как я думала.

— Зато они мои, — я повертел рукой, и когти блеснули на солнце. — И они режут камень, как масло.

— Проверим, — Бродислав встал, подошёл к камину, где лежала поленница дров, выбрал самый толстый, суковатый чурбак и принёс к столу. — Давай.

Я встал, размахнулся и ударил. Когти вошли в дерево без звука, без усилия, и я провёл рукой вниз, рассекая чурбак на три ровные части. Края среза были гладкими, будто их полировали. При этом на пол упал и кусочек стола.

В комнате стало тихо. Даже Алиска подняла голову, с интересом разглядывая мою работу.

— Неплохо, — сказал Бродислав, поднимая одну из половинок чурбака. — Для дерева.

— А теперь камень, — я подошёл к камину, где каменная кладка выступала неровным краем.

Когти вошли в камень так же легко, как в дерево. Я прочертил три глубокие борозды, и каменная крошка посыпалась на пол, оседая серой пылью.

Арина присвистнула. Лиля, подошедшая ближе, провела пальцем по срезу.

— Острее любого меча, — сказала она. — И прочнее.

— Росс сказал, они будут расти вместе со мной, — я убрал когти, и кожа на руках снова стала гладкой, без единого шрама. — Чем сильнее я становлюсь, тем острее они будут.

— И тем страшнее для тех, кто на тебя охотится, — Алиса, до этого молчавшая, подняла на меня глаза. — Она чувствует их, да?

Я кивнул. Я знал, что она права. Госпожа чувствовала. Где-то там, в своём будуаре, она уже знала, что я стал другим. И ждала.

— Пусть чувствует, — я сел обратно за стол. — Пусть знает, что я готов.

Бродислав усмехнулся и хлопнул меня по плечу — на этот раз не так сильно, как обычно, но всё же ощутимо.

— Теперь ты и правда Росомаха, брат, — сказал он. — Не только по имени.