— Ну что, — Арина подняла голову. — Нагулялся?

— Нагулялся, — я опустился рядом с ней на пол, прислонившись к креслу. — Иван дела докладывал.

— И как?

— Растём, — я взял её за руку. — Люди идут, стройка идёт. Школу нужно открывать.

— Школу? — Лиля отложила книгу.

— Ага. Детей много, учить некому. Вот и думаю, где учителя искать.

— Я могу, — тихо сказала Вероника от окна.

Мы все повернулись к ней. Она стояла, чуть смущённая, но спокойная.

— Я… я училась. В культе, — она поморщилась, как от зубной боли. — Не только убивать. Нас учили грамоте, счёту, языкам. Госпожа считала, что слуги должны быть образованными. Я могла бы… если нужно.

Я посмотрел на неё. В её глазах не было страха — только желание быть полезной.

— Вероника, — сказал я. — Это будет лучший подарок деревне.

Она улыбнулась — впервые по-настоящему, без тени былого напряжения.

— Тогда я завтра же приступлю.

— Завтра — выходной, — Арина поднялась. — А сегодня — ужин. Василий, накрывайте!

Ужин прошёл тепло, по-семейному. Василий расстарался — стол ломился от яств, пахло свежим хлебом, жареным мясом, травами. Арина шутила, Лиля смеялась, Вероника рассказывала о травницах, которые приняли её как свою. Алиса сидела рядом со мной, иногда касалась плечом, и от этих прикосновений становилось спокойно.

— А ты? — спросил я её, когда ужин кончился. — Как в форте?

— Нормально, — она откинулась на спинку стула. — Илья команду тренирует, Бродислав всё проверяет. Бабочки размножаются, паучок доится. Скучно без тебя.

— Скучно, — повторил я.

— Ага, — она посмотрела на меня. — Но теперь ты здесь. И мы вместе.

Она взяла меня за руку, и мы сидели так, глядя, как догорают свечи, как Василий убирает со стола, как девчата прощаются и уходят по комнатам.

Позже, когда дом затих, мы с Алисой вышли на крыльцо. Ночь была холодной, но безветренной. Звёзды горели ярко, и луна, почти полная, заливала двор серебряным светом.

— Хорошо, — сказала она, прижимаясь ко мне.

— Хорошо, — я обнял её.

— Долго так не будет, — она подняла голову, глядя мне в глаза. — Я знаю.

— Знаю, — я поцеловал её в лоб. — Но сегодня — можно.

— Можно, — она улыбнулась и положила голову мне на плечо.

Мы сидели так долго, глядя, как звёзды медленно плывут по небу, как луна клонится к закату, как где-то в парке ухает сова. В доме было тихо, только изредка скрипела половица — Василий проверял замки перед сном.

— Алиса, — сказал я.

— Ммм?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что ждёшь, — сказал я серьёзно.

Она помолчала, потом сказала тихо:

— Я всегда буду ждать. Просто возвращайся.

Я не ответил. Только обнял её крепче.

Утро следующего дня выдалось на редкость тихим. Солнце только поднималось из-за леса, и его первые лучи золотили крыши домов, стены фабрики, шпили администрации. Воздух был прозрачным и холодным, но в этом холоде чувствовалась особая бодрость — та, что бывает только в самом конце сентября, когда лето уже ушло, а зима ещё не началась.

Я вышел из дома, когда Василий только начинал возиться на кухне. Девчата ещё спали — после вчерашнего ужина они разошлись поздно, и будить их было бы преступлением. Алиса, правда, обещала подняться рано, но я тихонько выбрался из-под её руки и теперь шёл по деревне, наслаждаясь одиночеством.

Ноги сами вынесли меня к новому кварталу. Здесь, на окраине, где ещё месяц назад был пустырь, теперь росли дома. Не те хлипкие времянки, что ставили первые переселенцы, — настоящие, крепкие, с высокими крыльцами. Маги земли постарались на славу.

Глеб и Тихон уже были на месте. Старший, Глеб, стоял у фундамента, засучив рукава, и что-то объяснял молодым работникам. Тихон возился с дальним углом, поднимая из земли стену — медленно, ровно, будто выращивал её из семени.

— Барон! — Глеб заметил меня, выпрямился. — Раненько вы.

— Не спится, — я подошёл, протянул руку. — Как рука?

— Порядок, — он пожал мою ладонь крепко, без опаски. — Тихон вчера кость поправил, сегодня уже как новая. А вы? Вас, говорят, зацепило.

— Ерунда, — я повёл плечом. — Уже прошло.

— Регенерация, — Глеб усмехнулся. — Хорошая штука. Нам бы такую.

— Не жалуйтесь, — я кивнул на стену, которая росла на глазах. — Ваша магия тоже не хуже.

Он хмыкнул, но спорить не стал. Мы постояли немного, глядя, как Тихон заканчивает стену, как рабочие начинают стелить крышу. Пахло свежим деревом и землёй, и этот запах, простой и понятный, успокаивал.

— До зимы управитесь? — спросил я.

— Управимся, — Глеб кивнул. — Ещё две улицы заложим, если вы не против.

— Не против. Стройте.

Он улыбнулся и вернулся к работе.

Я пошёл дальше, к теплицам. Здесь было шумно — женщины, которых Иван называл травницами, уже вовсю хлопотали на грядках. Корзины с зеленью, связки сушёных трав, запах мяты и ромашки — всё это смешивалось в один густой, пряный аромат.

— Барон! — одна из женщин, дородная, с красным от работы лицом, выпрямилась, увидев меня. — А мы уж думали, не придёте!

— Пришёл, — я остановился у забора. — Как дела?

— Да хорошо! — она вытерла руки о передник. — Урожай в этом году — завались. Вон, третий амбар забиваем, а всё не кончается. Алевтина Павловна вчера нарочного прислала, сказала, готова выкупить половину. Цену, правда, сбивает, но мы согласные. Лишь бы не пропадало.

— Молодцы, — я кивнул. — Остальное через купцов пустим, я договорился.

— Спасибо, барон, — она поклонилась, и я заметил, как за её спиной другие женщины тоже склоняют головы.

Неловко было, но я уже привык. Для них я был не просто Андрей — глава рода, защитник, тот, кто дал им дом, работу и заработок. И чем больше я видел эту благодарность, тем яснее понимал, что не могу подвести.

У теплиц я встретил Веронику.

Она сидела на скамье у входа, перебирая корзину с какими-то цветами. Лицо её было спокойным, движения — размеренными, и она так увлеклась работой, что не заметила моего приближения.

— Помогаешь? — спросил я.

Она вздрогнула, подняла голову, и на секунду в её глазах мелькнул тот старый испуг — рефлекс, который, наверное, не пройдёт никогда. Но испуг быстро угас, сменившись смущённой улыбкой.

— Да, — она кивнула. — Женщины научили. Я… я раньше не думала, что это может быть так спокойно. Просто — работать, видеть результат, знать, что твой труд нужен.

— Привыкай, — я сел рядом. — Здесь всё так.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то, чего я не видел раньше. Не благодарность, не страх, не надежду. Спокойствие.

— Знаешь, — сказала она тихо. — Я впервые за много лет не боюсь. Не боюсь, что завтра меня заставят делать что-то ужасное. Не боюсь, что проснусь и всё окажется сном. Я просто… живу.

— Это хорошо, — я кивнул. — Живи.

Она улыбнулась и снова взялась за корзину.

— Барон, — она запнулась. — Андрей. Я хочу спросить. Тот мужчина, который был с вами в усадьбе… высокий, светловолосый. Он… кто он?

— Бродислав? — я усмехнулся. — Мой брат. Но единокровный, но это не важно. Он командует охраной форта и фабрики. Почему спрашиваешь?

— Ни почему, — она отвела взгляд. — Просто… он смотрел на меня тогда. Странно. Не так, как смотрят на… на бывших послушниц. Без жалости. Без брезгливости. Просто — видел.

Я промолчал. В её голосе было что-то, что не стоило трогать. Пусть само прорастёт, если суждено.

— Он хороший, — сказал я. — Надёжный. Если хочешь познакомиться — он часто бывает в особняке.

— Может быть, — она снова уткнулась в корзину, но я заметил, как порозовели её щёки.

Я поднялся.

— Работай. Если что — обращайся.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Я пошёл дальше, оставив её разбирать цветы. На душе было легко. Не от того, что всё хорошо — война с Госпожой только начиналась, и я это знал. Но от того, что здесь, в деревне, жизнь шла своим чередом. Люди работали, дети играли, строились дома. И ради этого стоило сражаться.