— Лорд Вальтерн прибыл по делу, — сказал Кайран слишком ровно.

— Разумеется, — ответила я. — А я, как ни странно, тоже умею разговаривать с людьми по делу без вашего личного надзора.

— Я этого не говорил.

— Но подумали.

Он ничего не ответил.

Потому что да.

Конечно, подумал.

Дамир смотрел на нас обоих так спокойно, будто не человек, а северный лед, на который как ни ступай — он все равно останется твердым. Полезное качество.

— Если вам угодно, милорд, я позже доложу отдельно, — сказал он.

— Мне угодно сейчас знать, о чем именно вы говорите с леди Элинар так увлеченно.

Вот она.

Не приказ еще.

Но уже не нейтральный вопрос.

Я медленно поставила бокал.

— Вот так быстро? — спросила я. — Даже удивительно. Думала, вы продержитесь дольше, прежде чем начнете считать мои разговоры своей внутренней территорией.

Он посмотрел на меня в упор.

— Элинар.

— Что?

— Не играй.

Я коротко рассмеялась.

— Вы удивительный человек. Вокруг меня месяцами строили подмену, кормили другой женщине мои письма, двигали мои вещи, учили мой голос, читали поддельные клятвы, рисовали список мест, где нас нельзя оставлять вместе, а теперь, когда я стою у карты с северным капитаном, это вдруг я играю.

По комнате прошла волна тишины. Не полной. Но достаточной, чтобы ближайшие люди уже не могли делать вид, будто ничего не слышат.

Кайран сделал шаг ближе.

— Я сказал не это.

— Тогда говорите точнее. Сегодня у нас вообще день для точных формулировок.

Его глаза потемнели. И я впервые увидела это уже открыто. Не просто гнев. Не просто усталость. Ревность. Живая. Неловкая. Почти злая на собственное существование.

Он ревновал меня так, будто уже вспомнил, но еще боялся признать, что именно вспоминает.

И хуже всего было то, что я оказалась права.

Им действительно хватило просто поставить рядом с собой другого мужчину, не трогая меня даже пальцем, чтобы в Кайране дернулось что-то гораздо глубже долга, статуса и удобной версии его роли.

Рианна предупреждала.

Дамир предупреждал.

Я сама знала.

И все равно видеть это так близко оказалось неприятнее, чем хотелось.

— Вы хотите, чтобы я ушел? — спокойно спросил Дамир.

Кайран повернул голову к нему.

— Нет. Я хочу понимать, что именно вы делаете рядом с ней.

— Разговариваю, — сказал Дамир. — Это, как ни странно, иногда бывает достаточно.

Снова удар.

Снова точно.

Я не вмешалась. Иногда лучшее, что можно сделать, — это отступить на полшага и посмотреть, как два мужских способа власти впервые сталкиваются не за титул, а за доступ к твоему вниманию.

Это поучительно.

И мерзко.

— Элинар, — сказал Кайран, не сводя с меня взгляда. — Пойдем.

Вот оно.

Приказ, переодетый в просьбу.

— Нет.

— Нам нужно говорить.

— Позже.

— Сейчас.

— Почему? Потому что вам внезапно стало тесно видеть меня рядом с человеком, который не обязан по утрам делать вид, будто я неудобный вопрос для рода?

— Потому что мне не нравится это.

Сказано было слишком честно.

Слишком быстро.

И по тому, как замер он сам после собственных слов, я поняла: да, вырвалось.

— Что именно? — спросила я тихо.

— Все.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается ледяная ясность.

Вот так это и работает. Не память в чистом виде. Не внезапное озарение. Сначала тело. Территориальность. Ярость на чужое присутствие. А уже потом — попытка объяснить это правдой.

Нет.

Я не дам ему использовать меня для этого короткого пути.

— Ваше “не нравится” не дает вам права распоряжаться, с кем и как я стою у карты, — сказала я.

— Я не распоряжаюсь.

— Пока.

— Элинар.

— Нет. Послушайте меня внимательно. Если в вас что-то и правда возвращается, если память рвется обратно через места, имена и чужое присутствие, это не значит, что теперь вам можно приходить ко мне с собственничеством раньше, чем с правдой. Я не стану женщиной, которую внезапно начинают охранять и оттаскивать от других просто потому, что в вас зашевелилось утраченное.

Тишина в галерее стала почти болезненной.

Даже Дамир чуть отвел взгляд, будто понимал: дальше разговор уже не про него.

Кайран смотрел на меня так, будто я только что ударила его туда, где в нем действительно не было защиты.

— Я не это… — начал он.

— Именно это, — перебила я. — Вы ревнуете.

Он замер.

Я продолжила, тихо, но так, чтобы услышал только он и, может быть, Дамир, стоявший рядом слишком спокойно, чтобы не услышать.

— И вы ревнуете не потому, что вспомнили меня до конца. А потому, что тело и зверь уже рвутся к тому, что голова еще не успела признать своим утраченно. Это не одно и то же. И я не позволю вам спутать это со мной.

Он побледнел не сильно. Но достаточно.

Дамир сделал шаг назад.

— Кажется, мое присутствие уже выполнило все, что должно было.

— Да, — сказала я, не глядя на него. — Благодарю.

Кайран перевел на него тяжелый взгляд.

— Мы еще договорим.

— Разумеется, милорд, — ответил Дамир. — Но, надеюсь, не о том, кто из нас стоял ближе к карте. Это было бы слишком мелко даже для такого вечера.

И ушел.

Мудро.

Потому что дальше действительно уже не было места третьему.

Я осталась с Кайраном среди портретов мертвых мужчин рода, чая, которого никто так и не допил, и той густой тишины, которая всегда остается после момента, когда правда оказывается сказана раньше, чем к ней успели приготовиться.

— Ты довольна? — спросил он.

— Нет.

— Но хотела этого.

— Да.

— Зачем?

Я скрестила руки на груди.

— Чтобы увидеть, насколько вы уже мой не только по украденной памяти, но и по живому отклику. И чтобы самой не забыть: если вас толкнуть правильно, вы первым делом идете не к правде, а к праву на меня.

Его лицо стало жестче.

— Я не говорил о праве.

— Вы сказали “пойдем” так, будто все уже решено.

— Потому что хотел поговорить без свидетелей.

— Нет. Потому что вам стало невыносимо видеть, как рядом со мной стоит другой мужчина и говорит со мной не вашим языком.

Он молчал.

Вот и все.

Иногда мужская гордость не умеет спорить с тем, что слишком точно названо.

— Значит, я права, — сказала я.

— Да.

Это “да” вышло глухо. Почти яростно. Но именно поэтому и честно.

— И вам это не нравится.

— Нет.

— Мне тоже.

— Почему?

— Потому что это полезно для схемы. Слишком полезно. Достаточно подставить рядом со мной правильного мужчину, и вы уже готовы забыть, что вообще пришли искать в себе выжженную правду, а не только вытеснять соперника из моего поля зрения.

Он шагнул ближе.

— Я не соперника вытеснял.

— А что?

Он открыл рот. И закрыл.

Правильно.

Пусть сам услышит, как пусто звучит любая попытка смягчить это.

— Вот именно, — сказала я.

— Элинар.

— Нет. Сегодня слушаете вы. Если у вас действительно что-то возвращается, вы не имеете права превращать меня в быстрый путь к собственным воспоминаниям через ревность, прикосновения или силу. Не после всего. Не после того, как меня уже пытались вычистить из дома, а потом убить красиво.

Он смотрел на меня так, будто каждое слово входило слишком глубоко.

— Я понял.

— Нет. Вы только начали.

— Хорошо. Тогда говори дальше.

— Дальше? Хорошо. Дальше я скажу вам то, что вы должны были понять сами. Если другой мужчина рядом со мной вызывает в вас такую реакцию, значит, в вас живо не право. Потеря. И пока вы не научитесь различать эти две вещи, ко мне не подходите ближе, чем сейчас.

Он замер. Потому что да. Это было уже не про игру. Не про ловушку. Не про Дамира. Это было то, чего он сам боялся назвать.

Потеря.

Не будущая.

Уже совершившаяся когда-то внутри него, только тогда ее выжгли так, чтобы он не смог оформить это словами.