Я осталась стоять среди янтарного света, белых лилий и запаха чужого напряжения. Кайран молчал.

Потом медленно повернулся ко мне.

— Кто такая Рианна?

Вопрос был настолько неожиданным, что я не сразу ответила.

— А вы уже уверены, что она существует?

— Не играй.

— И не думала. С чего вы вообще решили, что кто-то мне что-то подсказывает?

— Потому что вчера после ужина ты смотрела на кольцо не как униженная женщина. Как человек, который уже знает, куда смотреть.

Я усмехнулась.

— Может, я просто умнее, чем вам было удобно считать.

— Может. А может, возле тебя действительно появился кто-то, кто знает слишком много.

— Как и возле Эстеры, — напомнила я.

— Да.

И это «да» прозвучало тяжелее, чем мне хотелось.

Он подошел к окну и коснулся пальцами стебля белой лилии. Я заметила, как его лицо меняется, почти неуловимо. Узнавание. Не цветка даже. Связи.

— Ты правда всегда ставила их сюда? — спросил он.

— Всегда.

— Почему?

— Потому что они плохо пахнут в закрытых комнатах и хорошо — на сквозняке. И потому что моя мать говорила: если цветок умеет быть красивым только на ветру, значит, он честнее многих людей.

Он резко поднял глаза.

— Это тоже твоя фраза?

— Нет. Матери.

— Эстера сказала утром почти то же самое леди Иаре.

Вот теперь стало по-настоящему холодно.

Не в комнате. Во мне.

Потому что это уже не было просто копированием моих жестов. Это шло глубже. В слова моей матери. В вещи, которых Эстера знать не могла совсем.

Я медленно подошла к столу, взяла чашку, из которой она пила, и посмотрела на тонкий след помады на краю.

— Кто-то не просто учит ее быть мной, — сказала я. — Кто-то дает ей куски моей жизни. Причем не только те, что можно было подслушать при дворе.

Кайран смотрел на меня так, будто впервые за долгие месяцы перестал видеть во мне удобную фигуру из прежнего порядка вещей.

— Это невозможно.

— После вчерашнего кольца это звучит почти смешно.

Он молчал.

А я вдруг поняла еще одну вещь.

Теперь он тоже начал бояться.

Не меня.

Не скандала.

Того, что подмена могла оказаться устроена куда глубже, чем ему самому казалось.

— Если вы хотите узнать правду, — сказала я тихо, — перестаньте смотреть на меня как на обиженную женщину, которая все еще цепляется за свое место. Я уже вижу больше, чем вы.

— Не будь в этом слишком уверена.

— А вы не будьте слишком уверены, что все еще контролируете происходящее.

Я поставила чашку обратно.

— И еще одно, Кайран.

— Что?

— В следующий раз, когда ваша новая избранница заговорит моими словами, прислушайтесь не к тому, как это звучит. А к тому, почему вас это так раздражает.

Я пошла к двери.

Он не остановил меня.

Но, уже взявшись за ручку, я услышала за спиной:

— Элинар.

Я не обернулась.

— Что?

— Она не должна была знать про твою мать.

Я прикрыла глаза на секунду.

— Вот именно.

И вышла.

В коридоре воздух показался резче, чище. Я шла медленно и чувствовала странное, почти жестокое удовлетворение.

Сегодня утром я вошла в янтарную гостиную как женщина, у которой отняли место.

А вышла из нее как женщина, которая увидела первую настоящую трещину в их подмене.

Новая невеста заговорила моими словами.

И этим выдала не только себя.

Она выдала того, кто слишком глубоко рылся в моей жизни.

Глава 5. Дворец стирал меня с той же тщательностью, с какой натирают серебро

Уже к вечеру я поняла: вчерашняя трещина никого не остановила. Напротив. После сцены в янтарной гостиной дворец словно сделал вывод, что действовать теперь нужно не осторожнее, а быстрее. Если раньше у меня крали место у алтаря и отдельные детали жизни, то сегодня начали выскребать саму привычку этого дома ко мне. Не грубо. Не открыто. Именно так, как натирают серебро перед праздником: старательно, терпеливо, до блеска, пока с поверхности не исчезнет все лишнее.

Первой исчезла мелочь.

С утра я велела Нире принести мне темную накидку с меховой оторочкой — ту самую, в которой всегда спускалась в нижнюю библиотеку. Нира вернулась без нее.

— Ее нет в гардеробной.

— Поищи лучше.

— Я искала.

Она не смотрела мне в глаза, и я сразу поняла: дело не в небрежности.

— Кто брал ключи?

— Сегодня утром приходила старшая кладовщица. Сказала, что часть вещей нужно пересчитать из-за… обновления описи.

— Из-за обновления описи, — повторила я.

Тихо. Чтобы не сорваться на крик раньше времени.

Вчера они переписывали мою жизнь через слова и привычки. Сегодня добрались до ткани.

— Что еще пропало?

Нира замялась.

— Две шали. Ваш дорожный плащ. Красные перчатки с черным швом. И малый меховой воротник.

— Все, что носила я, но еще не успела надеть она, — сказала я.

Нира молча кивнула.

Я подошла к шкафу сама. Полки и впрямь выглядели так, будто кто-то незаметно выдернул из них куски памяти. Пустые промежутки между платьями. Сдвинутые в сторону коробки. Освободившееся место там, где раньше лежали зимние накидки. Самое мерзкое в подобных кражах — не сама потеря вещи. А то, как быстро пустота начинает выглядеть естественно. Будто так и было.

— Вернут? — спросила Нира.

— Нет.

— Тогда что делать?

Я провела рукой по пустой полке.

— Запоминать, — ответила я. — Все, что исчезает, исчезает не случайно. Они убирают не одежду. Они убирают мой силуэт из глаз этого дома.

На втором часу дня выяснилось, что дело не только в гардеробе.

Когда я спустилась в южную галерею, чтобы забрать книгу, оставленную там еще три дня назад, у окон уже не стояли мои кресла. Точнее, кресла были те же, но переставлены. Всегда стояли под углом к свету, потому что я любила читать не лицом к саду, а вполоборота, чтобы видеть дорожку к оранжерее. Теперь их развернули прямо к окнам. На маленьком столике лежал не мой сборник северных баллад, а модный южный роман с позолоченным обрезом. И белые лилии, которые вчера так раздражали меня, теперь стояли в двух вазах вместо одной.

Я остановилась посреди галереи и почувствовала вдруг почти физическое отвращение. Не к Эстере даже. К чьей-то усердной руке, которая ходит по моим местам и думает: вот это уберем, вот это заменим, вот так будет лучше смотреться новая хозяйка.

Слуга, натиравший подоконник, увидел меня и заметно побледнел.

— Кто переставил мебель? — спросила я.

— Я… по распоряжению леди Эстеры.

— А книги?

— Тоже, леди.

— А цветы?

Он сглотнул.

— Снова по распоряжению леди Эстеры.

— А вас не смутило, что вчера они уже стояли так, как велела она?

— Нам сказали, что леди любит симметрию.

Я усмехнулась.

— Забавно. Я тоже люблю. Просто не в тех местах, где она никогда не жила.

Я взяла роман с позолоченным обрезом и швырнула его на пол. Не театрально. Спокойно. Как вещь, не имеющую права лежать там, где лежала.

Слуга вздрогнул.

— Поднимите.

Он метнулся за книгой.

— И поставьте обратно мой сборник баллад. С верхней полки орехового шкафа, третий ряд слева.

Он смотрел на меня пустыми глазами.

— Не знаете, где это? Конечно. Потому что сюда вас вчера привели не для службы, а для стирания.

— Леди, мне только велели…

— Всем всегда только велят, — сказала я. — Именно поэтому дворцы и пахнут трусостью сильнее, чем воском.

Я ушла оттуда прежде, чем гнев успел стать шумом. Пока мне нужно было не шуметь. Мне нужно было видеть рисунок.

Он выстраивался слишком быстро.

Из гардероба убирали мои вещи. Из галерей — мои привычки. Из комнат — мои предметы. Даже запах в коридоре перед моими покоями изменился: вместо терпкого масла, которое я заказывала из северных мастерских, там распылили сладкую жасминовую воду. Воняло так, будто чужая мягкость пытается задушить дом, привыкший к камню и дыму.