— Тот, у кого был доступ к вам в эти моменты, к жрецам, к внутренним ритуалам и к прежней схеме Лиоры.

— Иара.

— Не одна.

— Жрец.

— Почти наверняка.

— Лерн.

— Возможно, но он скорее часть исполнения, а не архитектор.

Он кивнул слишком резко, будто хотел удержать мысли в строю.

— И что им нужно было от тебя, если меня уже вели к Эстере через долг?

Вот это был правильный вопрос. Тот, ради которого я и пришла.

— Не от меня, — сказала я. — От того, что через меня дом уже начал узнавать. Рианна назвала это лицом судьбы. Я бы сказала проще: в этом доме слишком многое уже было настроено под меня. Вещи, ритуалы, запахи, звери, огонь, даже ваши личные сдвиги ко мне. Меня нельзя было просто убрать и поставить другую. Пришлось бы перепрошивать весь дом. Именно это они и делали.

Он слушал молча.

— Поэтому Эстеру кормили моими письмами, — продолжила я. — Поэтому брали мои вещи, переставляли кресла, подсовывали ей мои привычки, мои слова, мои лилии, мои книги. И именно поэтому вас нельзя было просто оставить с вашими полными воспоминаниями. Пока вы помнили, где между нами началось настоящее смещение, дом бы не принял подмену до конца.

— Значит, они выжигали не тебя из дома, — сказал он медленно. — Они выжигали тебя из меня.

Комната замолчала.

Даже огонь в камине, казалось, стал тише.

Я не сразу ответила.

Потому что да.

И потому что слышать это из его рта было хуже, чем говорить самой.

— Да, — сказала я наконец.

Он медленно опустился в кресло, как человек, который внезапно ощутил вес собственного тела иначе. Не тяжесть усталости. Тяжесть того, что в тебе могли работать без разрешения — годами, точечно, интимно — и ты даже не понимал, насколько это меняет не только прошлое, но и каждое твое решение после.

— Я ненавижу это, — произнес он очень тихо.

— Поздновато.

— Знаю.

— И что теперь?

Он поднял на меня взгляд.

— Теперь я хочу знать все места, которых не помню.

— Нет.

Он нахмурился.

— Что значит — нет?

— Это значит, что я не собираюсь сейчас красиво выкладывать вам вашу жизнь по кускам, пока вы сидите и пытаетесь не захлебнуться от собственной ярости. Сначала вы начнете искать, кто к вам имел доступ именно в эти периоды. Кто был рядом после зимней охоты. Кто приходил в лекарскую после моего падения. Кто работал с жрецами в те недели. Кто держал вас рядом с нужными людьми и подальше от меня ровно после этих событий.

— Я и сам мог это забыть без вмешательства.

— Нет.

— Откуда ты так уверена?

Я посмотрела на него долго.

— Потому что я помню вас в ту зиму. И знаю, каким вы были после охоты. Не человеком, который сам ничего не понял. Человеком, который понял слишком много и испугался этого.

Он замер.

— Что тогда произошло?

Я подошла ближе. Почти вплотную к столу.

— Хотите услышать сейчас?

— Да.

— Нет.

Он смотрел на меня так, будто боролся не с ответом даже, а с правом требовать его.

— Почему?

— Потому что сначала вы должны сами дойти до той точки, где вам станет невыносимо жить с этой дырой. Иначе вы снова попробуете спрятать услышанное под удобным словом вроде “ошибка”, “молодость” или “трудный период”. А это было не ошибкой. И не периодом.

Он ничего не сказал.

Но по его лицу я поняла, что попала точно.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда другое. Лекарская. Что было там?

Я усмехнулась без радости.

— Вы удивительно быстро учитесь задавать неправильные вопросы в правильной последовательности.

— Элинар.

— Вы назвали меня Линой.

Он замер.

Я продолжила:

— В ту ночь. Не сейчас. Тогда. В лекарской. Вы думали, что я уже сплю. И назвали. Если это имя выжгли, значит, именно там было что-то, что им было нужно стереть.

Он смотрел на меня, не моргая.

— Я не помню.

— Я знаю.

— Но ты помнишь.

— Да.

— И не скажешь.

— Пока нет.

На секунду мне показалось, что он сейчас сорвется — не криком, а чем-то хуже, более тихим и злым. Но нет. Он только очень медленно выдохнул.

— Хорошо. Тогда я сам найду.

— Вот и отлично.

— Ты не веришь, что смогу.

— Напротив. Боюсь, что сможете слишком быстро и тогда опять захотите решить все силой.

Он поднялся.

Подошел к столу.

Остановился напротив.

— Ты действительно думаешь, что во мне выжгли именно тебя?

— Нет. Не меня.

— А что?

— Право помнить меня не как красивую будущую хозяйку рода, а как женщину, после которой вам уже не подошла бы удобная версия сделки.

Он стоял так близко, что мне снова пришлось бороться с совершенно лишней памятью тела. Последнее, что мне было нужно в такую минуту, — это ощущать тепло его присутствия как что-то знакомое. Но именно этим и опасны выжженные дыры. Они оставляют тело помнить то, что голова утратила.

— А ты? — спросил он тихо. — У тебя тоже есть дыры?

Этот вопрос ударил точнее, чем он, возможно, хотел.

Я ответила не сразу.

— Не такие.

— То есть есть.

— Есть места, куда я не смотрела достаточно долго, потому что было слишком больно.

— Это не одно и то же.

— Зато тоже форма защиты.

Он кивнул. Медленно.

И впервые за все это время между нами возникло нечто почти страшное в своей трезвости. Не нежность. Не примирение. Просто понимание: нас обоих ломали, только разными инструментами.

Это ничего не прощало.

Но меняло тон.

— Я найду жреца, который был в лекарской, — сказал он.

— Начните не с жреца.

— Почему?

— Потому что если все это действительно старая схема, жрецы лишь исполняют. Ищите женщину, которая знала, какие именно ваши воспоминания нужно выжечь, чтобы потом другая могла встать на мое место.

Он смотрел на меня слишком долго.

— Ты про Иару.

— Я про ту, кто знает, как дом выбирает и как стирает. Если это Иара — значит, ее. Если нет — значит, ту, чье имя вы пока не называете, потому что сами не хотите верить, что у этой схемы есть женская память старше вашего гнева.

Он отвернулся первым.

Пошел к окну.

Стоял там несколько секунд. Потом тихо сказал:

— Если все это правда, я не знаю, что в себе останется, когда я доберусь до конца.

Я сжала пальцы на спинке кресла.

Потому что это была уже не бравада и не приказ. Это было почти признание страха.

— Останется то, что они не смогли выжечь, — ответила я.

Он обернулся.

— И ты так уверена, что оно там есть?

Я подумала о западной башне. О двери, которая открылась под моей рукой. О погасших свечах. О его голосе, называющем меня тем именем, которое не должно было выжить. О том жаре, который пробежал по коже, когда он схватил мою ладонь в часовне.

— Да, — сказала я. — Иначе вы бы не трещали так заметно каждый раз, когда дом пытается окончательно соврать вместо вас.

Это почти заставило его улыбнуться. Почти. Но вместо улыбки вышла только усталая, острая тень.

— Ты невозможна.

— А вы слишком поздно начинаете это ценить.

Когда я уже была у двери, он окликнул меня:

— Элинар.

Я не обернулась сразу.

— Что?

— Если я найду еще одно пустое место…

— Да?

— Я приду к тебе до того, как меня успеют убедить, будто это ничего не значит.

Я закрыла глаза на одно дыхание.

— Хорошо.

И вышла.

В коридоре было холодно. Я шла быстро, почти не чувствуя пола, и только у своей двери позволила себе остановиться. У дракона действительно оказалась память с выжженной дырой на моем месте. Не метафора. Не романтическая глупость. Реальная, точная, чья-то работа. А значит, теперь дело уже не в том, вернет ли он чувства или вспомнит все красивым потоком. Дело в том, сколько еще таких дыр в нем спрятано и что именно сделали, чтобы его собственное решение у алтаря стало возможным.

Когда Нира открыла мне дверь, я сказала только одно: