Нира побледнела.

— Вы собираетесь сказать ему это прямо?

— Да.

— Это может плохо кончиться.

— Уже слишком многое плохо кончилось до того, как я начала говорить прямо.

Кабинет Кайрана находился в северной части главного крыла, рядом с внешней галереей, откуда зимой было видно почти весь внутренний двор. Он не любил роскошь в тех местах, где работал. Я помнила это еще с тех времен, когда мне вообще позволялось помнить о нем не через боль. В его комнате всегда было больше камня, чем бархата, больше книг и карт, чем украшений. Стены темные, стол широкий, окна высокие, огонь в камине обычно ниже, чем нужен для уюта, но достаточно для работы. Я знала это слишком хорошо и ненавидела себя за то, что знала.

Когда я подошла к двери, страж снаружи дернулся, но не преградил путь. Уже научились. Я даже не стала спрашивать разрешения. Просто вошла.

Кайран стоял у стола, склонившись над каким-то раскрытым списком. Услышав дверь, поднял голову и сразу понял по моему лицу: я пришла не ругаться по привычке. Не за новой сценой. За чем-то хуже.

— Элинар.

— Да.

— Уже поздно.

— Для вежливости — да. Для правды как раз самое время.

Он не ответил сразу. Просто отложил перо.

— Что ты нашла теперь?

— Клятву.

Его взгляд стал тяжелее.

— Какую?

— Настоящую. И ту, которую зачитали вместо нее.

Молчание в комнате изменилось. Из обычного — в опасное.

— Объясни.

Я подошла ближе и положила на стол лист с переписанными строками. Он опустил взгляд. Читал быстро, но я видела, в каком месте его дыхание сбилось. На словах «слово “истинная” избегать». На замене полного ввода в память рода внешним признанием к месту и имени. На пометке про сопротивление огня.

— Где ты это взяла? — спросил он очень тихо.

— В часовне. В рабочей тетради жреца. В шкафу, куда, видимо, предполагалось, что полезут только те, кто слишком любит быть убитыми за любопытство.

Он дочитал до конца. Не сел. Не выругался. Даже не отбросил лист, как сделал бы раньше. И именно это было страшнее.

— Значит, — произнес он медленно, — в день обряда нам читали не полную связку.

— Да.

— И меня подвели к слову “избранная” заранее.

— Да.

— И если бы прозвучал полный текст…

— Все вышло бы иначе.

Он поднял на меня глаза.

— Насколько иначе?

— Достаточно, чтобы либо огонь отказал открыто при всем дворе, либо вы не смогли бы произнести нужное имя так спокойно. Или не то имя.

Он смотрел на меня, и я почти физически ощущала, как в нем ломается еще одна подпорка. Не быстро. Не красиво. Медленно, мучительно. Как ломается кость, по которой долго шла незаметная трещина.

— Они дали мне чужой текст, — сказал он.

— Да.

— И я не заметил.

— Нет.

— Ты заметила бы сразу.

— Если бы стояла ближе и слышала каждую строку — да.

Он коротко, зло усмехнулся без веселья.

— Именно поэтому тебя и держали в стороне.

— Наконец-то.

Он отошел от стола и уперся ладонями в край камина. Я видела этот жест раньше. Так он держал себя, когда гнев был уже слишком близко к поверхности, а выпустить его некуда. Но сейчас в нем было что-то еще. Не просто ярость. Пустота. Будто с очередной строкой он начинал понимать: дело не в одном неверном выборе, не в одной уступке роду, не в одном жестоком решении. Кто-то очень долго готовил вокруг него мир так, чтобы нужная реальность казалась естественной.

— Скажи мне честно, — произнес он, не глядя на меня. — Ты давно уже думаешь, что со мной это сделали намеренно?

— Да.

— С какого момента?

— С того, как вы назвали меня именем, которого не должны были помнить.

Он закрыл глаза на секунду.

— Лина.

Это имя в его голосе прозвучало уже не как случайная оговорка. Как проверка самого себя о собственную боль.

— Да.

— И ты сразу решила, что у меня не просто плохая память.

— Нет. Сначала я решила, что у вас слишком удобное незнание. А потом башня показала мне женщину из прошлого, у которой было то же самое.

Он резко открыл глаза.

— Покажи.

— Что?

— Записи из башни.

— Нет.

— Элинар.

— Нет, Кайран. Не сейчас. Сначала вы ответите мне на один вопрос.

— Какой?

Я подошла к нему ближе. Не вплотную. Ровно настолько, чтобы он понял: я не уступлю.

— Где у вас первое пустое место? Не вообще. Не абстрактно. Первая дыра. В каком воспоминании вы впервые почувствовали, что не можете дотянуться до чего-то, хотя должны?

Он молчал.

Я ждала.

— Не знаю.

— Лжете.

Он поднял голову.

— Нет.

— Тогда вы просто боитесь смотреть туда до конца.

— Возможно.

— Хорошо. Бойтесь и смотрите.

Он сжал зубы.

— Ты думаешь, я не пытался?

— Нет. Думаю, вы пытались так, как вам было безопасно. В пределах того, что можно потом объяснить усталостью, давлением, долгом рода и прочими удобными мужскими словами. А мне нужен момент, который вы не можете объяснить ничем, кроме вмешательства.

Он смотрел на меня долго. Потом отвернулся к огню.

— Есть один.

Я ничего не сказала. Просто ждала.

— Зимняя охота три года назад, — произнес он наконец. — После возвращения. Был вечер. Ты вошла в малую галерею. Я точно это помню. Помню, что ты что-то сказала… нет, не сказала…

Он нахмурился.

— Ты была зла. Или ранена. Нет.

Он резко провел ладонью по лицу.

— Я помню все вокруг. Свет. Запах мокрой шерсти. Твои волосы. Плащ. Но не помню, что между нами тогда произошло. Вообще. Только знаю, что после этого несколько дней не мог спокойно находиться рядом с тобой.

Я почувствовала, как внутри меня все сжимается.

Потому что я помнила.

Ту ночь.

Ту галерею.

Свою злость. Его руку на моем горле не в боли, а в каком-то диком, почти испуганном желании удержать. Поцелуй, который не должен был случиться. И его лицо потом — как у человека, который сам испугался себя сильнее, чем меня.

— Вы не помните, — сказала я очень тихо.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— После этого?

— Осталось только ощущение, что между нами что-то сдвинулось и я должен бы знать что. Но сама сцена — пусто.

Вот она.

Не просто забывчивость. Не усталость. Не удобное вытеснение. Выжженная дыра.

Я подошла к столу и оперлась пальцами о дерево, чтобы не выдать, как сильно у меня дрожат руки.

— А еще?

— Что?

— Другие такие места.

Он молчал несколько секунд.

— Есть еще одно. Лекарская. Северный спуск. Ты сломала запястье.

Я резко подняла на него глаза.

— И?

— Я помню, как тебя принесли. Помню кровь на перчатке. Помню, как лекарь велел мне выйти. Помню, что не вышел. А потом — снова пусто. Только знаю, что после той ночи мне стало невозможно слушать, когда кто-то называет тебя полным именем.

Я закрыла глаза.

Потому что это тоже совпадало.

И совпадало слишком точно.

— А вы думаете, это ничего не значит? — спросила я.

Он горько усмехнулся.

— Уже нет.

— Хорошо. Потому что это не “в голове само стерлось”. Это кто-то бил именно по тем местам, где между нами появлялось нечто, с чем потом было бы трудно провести подмену спокойно.

Он замер.

— То есть…

— То есть не все. Не общее. Не годы целиком. А определенные точки. Ваши личные сдвиги ко мне. Те, после которых простой приказ рода уже не работал бы достаточно чисто.

Он уставился на меня так, будто я только что назвала форму его собственной раны лучше, чем он сам когда-либо умел.

— Это невозможно, — сказал он.

— Невозможно — это если верить, что ваш род до сих пор живет только красивыми обрядами и семейным благородством. А если верить фактам, это просто дорогое, старое и очень точное насилие.

Он резко оттолкнулся от камина и прошелся по кабинету. Два шага. Еще два. Остановился у окна. Снова повернулся.

— Кто мог это сделать?