На ней было светлое платье цвета холодного жемчуга. Скромнее прежних. Умнее. Без явной попытки надеть на нее символы, которые уже успели оттолкнуть ее вслух. Кисть все еще скрыта тонкой перчаткой, но лицо — спокойное, почти мягкое. Слишком мягкое. Как после дня, в который женщину долго учили, какую именно слабость можно показать, чтобы она не выглядела поражением.

Когда я вошла, на меня посмотрели сразу многие. Не открыто. Как всегда, сначала через зеркала, потом поверх бокалов, потом будто случайно обернувшись в разговоре. Хорошо. Пусть смотрят. Дом, который так боится моего присутствия, сам делает все, чтобы оно оставалось заметным.

Я прошла вглубь зала. Поклонилась Иаре ровно настолько, насколько требовал приличный яд.

— Леди-матрона.

— Элинар. Я рада, что ты все же решила не усугублять последние дни демонстративным отсутствием.

— Я тоже рада, что в этом доме еще помнят: демонстративное отсутствие — слишком дорогой подарок тем, кто его ждет.

Она ничего не ответила. Только едва заметно сжала пальцы на бокале. Прекрасно.

Музыка сменилась. Люди начали разбиваться на пары. Первый танец в таких вечерах всегда значил больше остальных, потому что показывал, кого дом считает парой хотя бы на один вечер и на один взгляд зала.

Кайран сделал то, чего я ожидала.

Подал руку Эстере.

Не резко. Не напоказ. Почти мягко.

Она посмотрела на него и вложила пальцы в его ладонь.

Зал облегченно выдохнул. Я почувствовала это почти физически. Вот. Смотрите. Все по-прежнему. Все красиво. Мужчина и женщина, которых вам велят считать центром рода, все еще выходят в свет. Можно снова притворяться.

Я стояла у колонны и смотрела, как они выходят на середину галереи. Не ревнуя. Это было бы слишком просто. Гораздо хуже: я смотрела, как дом изо всех сил старается склеить свою разбитую версию будущего музыкой и шагами.

И именно тогда заметила еще одну вещь.

Люстру над серединой зала.

Старая серебряная конструкция с тонкими подвесами, свечами и множеством хрустальных нитей. Слишком тяжелая для одного центрального крепления. Обычно за ней следили идеально, потому что если такая вещь падает, падает красиво только в балладах. В жизни она убивает.

Почему я посмотрела туда именно в тот миг, я не знаю.

Может быть, потому что одна из хрустальных нитей вдруг качнулась не в ритм музыке.

Может быть, потому что в темноте над сводом мелькнул едва заметный блеск металла.

Может быть, потому что в последние дни мне приходилось замечать вещи раньше, чем они успевают стать бедой.

Я замерла.

Музыка продолжала течь.

Кайран и Эстера делали первые шаги танца. Четкие, ровные, почти безукоризненные. Она держала спину слишком прямо. Он — слишком спокойно. И все же я уже видела, что под этой гладкостью идет трещина. Он танцевал с ней не как мужчина рядом со своей долгожданной женщиной. Как человек, которому велели продолжать красивую линию там, где у него под ногами уже шаткий пол.

И тогда я увидела нить.

Тонкую темную нить у крепления люстры.

Не часть декора.

Не просто тень.

Нить.

Перерезанную почти до конца.

Я двинулась раньше, чем успела подумать, как это будет выглядеть со стороны.

Сначала шаг. Потом еще один. Потом быстрее.

Кто-то обернулся. Морайя нахмурилась. Иара уже явно собиралась решить, что я опять намерена сорвать их красивую вечернюю декорацию.

Я не стала ничего объяснять.

На середине движения музыка вдруг сбилась на одной длинной ноте.

А потом люстра пошла вниз.

Не сразу. Медленно. Почти величественно.

Вот почему мне потом и пришла в голову эта мерзкая мысль: меня пытались убить так красиво, будто это был танец.

Потому что сначала все выглядело как часть движения. Свет качнулся. Хрусталь зазвенел. Серебро повернулось в воздухе. И лишь в следующую секунду стало понятно, что тяжелая конструкция срывается ровно туда, где я только что должна была оказаться, если бы продолжала идти обычным шагом.

— Элинар! — крикнул кто-то.

Я рванула в сторону.

Кайран отпустил Эстеру мгновенно и тоже двинулся ко мне, но опоздал бы, если бы я не успела сама.

Люстра ударилась о пол так, что камень под ногами дрогнул. Хрусталь разлетелся, свет погас сразу в половине зала, несколько свечей полетели на ковер, люди закричали, кто-то отшатнулся, кто-то наоборот бросился ближе. Музыка оборвалась.

Я стояла в двух шагах от осколков и чувствовала только одно: слишком близко.

Если бы я шла медленнее. Если бы не посмотрела вверх. Если бы задержалась у Иары еще на одну колкость. Если бы не сделала лишний шаг раньше.

Меня бы сейчас собирали с пола красивыми, блестящими кусками между музыкой и дамскими криками.

Кайран оказался рядом первым.

— Ты ранена?

— Нет.

— Покажи руки.

— Кайран…

— Покажи.

В его голосе было столько ледяного, опасного гнева, что даже Иара, подошедшая следом, на секунду остановилась.

Я подняла ладони. Несколько мелких царапин от хрусталя на левой кисти, не больше.

Он посмотрел вниз, на разбитую люстру, потом резко поднял голову вверх — к креплению.

И я увидела, как лицо у него меняется.

Не тревога.

Не светский ужас.

Ярость.

Настоящая.

Та, которую уже не спрятать ни под манерами, ни под долгом рода.

— Никого не выпускать из галереи, — сказал он так тихо, что стало страшнее крика.

Зал замер.

— Милорд… — начал один из старших военных.

— Я сказал: никого.

Стражи у дверей мгновенно встали плотнее.

Эстера подошла ближе только через несколько секунд. Слишком бледная. Глаза расширены. Перчатка на правой руке дрожала.

— Это должно было упасть на нее, — сказала она едва слышно.

И я повернула голову к ней.

В ее лице не было торжества. Ни тени. Только ужас. Не притворный. Не выученный. Настоящий.

И снова мне стало неудобно ненавидеть ее просто.

Именно это меня разозлило еще сильнее.

— Спасибо, — сказала я холодно. — Приятно, что вы хотя бы не делаете вид, будто это вышло случайно.

Она моргнула.

— Я…

— Потом, — отрезал Кайран.

Он уже смотрел на крепление люстры. Один из стражей полез наверх по узкой лестнице обслуживания, другой держал свет. Через мгновение сверху донесся голос:

— Нить перерезана, милорд.

По залу пошел шепот.

Теперь все. Теперь даже самые вежливые идиоты этого дома не могли списать произошедшее на старость серебра, каприз крепления или дурной знак от непогоды. Это была попытка убийства.

Красивая.

Тихая.

Почти торжественная.

И очень удобная. Потому что если бы я погибла посреди танца, можно было бы долго рассуждать о трагедии, о судьбе, о том, как неосторожно старые вещи иногда падают на тех, кому и без того тяжело.

Меня передернуло.

Кайран заметил это.

— Уведи ее отсюда, — сказал Иара одной из старших дам.

— Нет, — ответила я раньше, чем кто-то двинулся.

Иара повернулась ко мне.

— Элинар, не сейчас.

— Нет, именно сейчас. Я хочу видеть лица людей, которые будут делать вид, что это их тоже потрясло.

— Ты не в себе.

— Напротив. Я, кажется, впервые за весь вечер как раз очень в себе.

Кайран посмотрел на меня тяжелым взглядом.

— Останешься у стены и не сдвинешься с места.

— Вы опять приказываете.

— Да.

Я хотела ответить что-то колкое, но в этот момент увидела, как один из советников слишком быстро отвел глаза от крепления наверху. Слишком быстро. Не как человек, который в ужасе. Как человек, который заранее понял, что план сорвался.

Я запомнила это лицо.

Низкий лоб. Узкий рот. Седой висок слева. Дом Лерн.

Может быть, он просто трус. А может быть, нет.

— Хорошо, — сказала я. — У стены так у стены.

Потому что иногда удобнее выглядеть уступившей, если в это время можно смотреть.

Следующие минуты галерея жила в странной смеси хаоса и ледяного порядка. Стражи перекрыли двери. Слуги убрали горящий ковер. Женщины сбились в группы и шептались уже не скрываясь. Мужчины старались делать лица, будто пытаются понять, кто мог пойти на такую подлость, но я слишком ясно видела: многие думают не только об этом. Они думают, кому теперь будет выгодна неудавшаяся смерть.