— Как огонь в зале?

— Тише.

— Это меня не успокаивает.

— Меня тоже.

Он встал сбоку, слишком близко. Я чувствовала тепло его плеча, запах дыма и холода от темной ткани. И то, как мое собственное тело слишком хорошо помнит его рядом, уже раздражало меня не меньше, чем последние признания. Я не хотела никакой памяти кожи. Не сейчас. Не в момент, когда рассудок только-только начал собирать кости этой истории.

— Готова? — спросил он.

— Нет. Но в этом доме меня давно перестали спрашивать о готовности вовремя.

Он чуть качнул головой, и в уголке его рта на миг появилось что-то почти похожее на усталую улыбку. Потом исчезло.

— Вместе.

Мы одновременно поднесли свои свечи к ряду предков.

Первое мгновение не произошло ничего.

Потом тонкие огни у стены дрогнули.

Сначала один. Потом второй. Потом весь ряд, как будто по нему прошла невидимая волна.

Я напряглась.

Кайран тоже.

А в следующую секунду свечи не вспыхнули ярче, как я бы ожидала. Они погасли.

Все.

Сразу.

Темнота в часовне стала почти полной. Только далекий свет из узкого окна и огонь нашей одной свечи, который тоже метнулся и едва не умер, оставив после себя запах горячего воска.

Я не сразу поняла, что произошло.

А потом почувствовала.

Пальцы.

Кайран схватил меня за руку.

Не за запястье, как делают при ссоре. Не грубо. Просто слишком быстро, на инстинкте, когда в комнате внезапно гаснет весь свет и человеку нужно убедиться, что другой все еще рядом.

И в ту секунду, когда его ладонь сомкнулась на моей, произошло что-то еще хуже, чем погасшие свечи.

По коже прошел короткий жар. Не боль. Не укол. Почти вспышка. Как если бы тонкая линия огня пробежала от ладони до локтя. Я резко вдохнула. Он тоже.

Наша свеча вспыхнула выше.

А потом за спиной, в полной темноте часовни, негромко звякнула одна из старых серебряных табличек на стене.

— Что это было? — спросила я почти шепотом.

Кайран не ответил.

Потому что, кажется, не мог.

Я чувствовала, как напряжены его пальцы на моей руке. Не сжимают до боли, но и не отпускают. Слишком много в этом прикосновении было неуместной памяти. Слишком много узнавания, которое не должно было выжить после всех их подмен.

— Отпустите, — сказала я тихо.

Он отпустил сразу.

Слишком сразу. Будто сам испугался того, что почувствовал.

Пламя нашей свечи дрогнуло и стало ниже.

И в этот момент в темноте одна за другой снова начали зажигаться свечи предков.

Не все. Только часть.

И так странно, что я замерла.

Горели не подряд. Через одну. Короткой линией слева. Еще три ниже. Одна отдельно у пустого светлого места, где когда-то сняли табличку.

Словно кто-то невидимый только что составил из огней свою фразу.

— Это не случайно, — сказал Кайран.

— Конечно, не случайно, — ответила я. — В этом доме у нас вообще давно кончились случайности.

Я подняла свечу выше, пытаясь рассмотреть стену.

И тогда увидела, что пустой прямоугольник светлого камня больше не пуст.

На нем проступила тонкая темная полоса. Как будто старая копоть, которой раньше не было видно, вдруг проявилась под теплом. Я шагнула ближе.

Полоса складывалась в знак.

Тот самый узор, что был на двери башни.

Я коснулась камня пальцами, еще помнящими жар его ладони.

— Кайран.

Он подошел ближе.

Теперь снова слишком близко, но мне было уже не до этого.

— Я вижу.

— Это знак Лиоры.

— Или тех, кто был до нее.

— Почему он появился сейчас?

Он смотрел на стену тяжело, будто пытался не только понять, но и вспомнить.

— Потому что мы оба коснулись огня одновременно.

— И?

— И что-то в памяти дома откликнулось.

Я обернулась к нему.

— Памяти дома? Или вашей?

Он выдержал мой взгляд.

— Не знаю.

— Ненавижу, когда вы не знаете правильные вещи.

— Я тоже.

Мы молчали несколько секунд, пока свечи предков догорали своим новым, странным рисунком. И только потом я поняла главное.

— Они погасли не потому, что нас отвергли.

— Да.

— Они погасли, потому что…

— Потому что узнали связку, которой здесь не должно было быть в том виде, в каком ее пытались похоронить, — закончил он.

Эти слова повисли в воздухе, тяжелее дыма.

Я не хотела принимать их так быстро. Не хотела признавать, что его ладонь на моей вызвала что-то в старом огне рода, чего не смогли добиться кольцо, ткань, смола и все прочие красивые подмены.

Но я видела это сама.

— Значит, вот чего они боятся, — сказала я тихо.

— Чего?

— Не просто того, что огонь тянется ко мне. А того, что рядом с вами это станет слишком очевидным даже в малых вещах.

Он посмотрел на свою руку, словно тоже еще чувствовал остаток того короткого жара.

— Возможно.

— Нет. Именно этого. Поэтому вас и держали от меня на нужном расстоянии. Достаточно близко, чтобы я не исчезла, но не так, чтобы дом снова начал узнавать нас вместе.

Кайран резко поднял глаза.

— Ты думаешь, это просчитали?

Я почти рассмеялась.

— После всего, что мы уже видели? Вы все еще пытаетесь оставить им хоть каплю невинности?

— Нет.

— Хорошо.

Он шагнул к стене и провел пальцами по проявившемуся знаку.

Ничего.

Только когда я встала рядом и тоже коснулась камня, темная линия стала чуть четче.

Мы оба это заметили.

И оба отдернули руки почти одновременно.

— Прекрасно, — сказала я. — Теперь даже стены ведут себя так, будто знают о нас больше, чем нам позволено.

— Элинар.

— Что?

— Ты тоже это чувствуешь.

— Не говорите так, будто это меня радует.

— Я не об этом.

— А о чем?

Он помолчал, потом произнес слишком тихо:

— О том, что это не похоже на что-то новое.

Вот теперь я действительно посмотрела на него внимательно.

Не на наследника рода. Не на мужчину, который предал меня у алтаря. На человека, у которого в голове, похоже, трещали не только воспоминания, но и привычная версия собственной жизни.

— Нет, — сказала я. — Не похоже.

И это было самым страшным.

Потому что означало: память между нами могла быть глубже, старше и сильнее, чем мне хотелось признавать.

Даже если часть ее выжгли.

Даже если нас обоих в последние месяцы очень старательно развели по правильным ролям.

Кайран первым отошел от стены.

— Никому не говори о свечах.

Я приподняла бровь.

— Опять приказы?

— Нет. Просьба. Иначе завтра здесь будет не часовня, а ярмарка из жрецов, распорядителей и перепуганных старух.

— Заманчивое зрелище.

— Элинар.

— Ладно. Не скажу. Пока.

Он коротко кивнул.

Потом посмотрел на мою ладонь.

— Тебя обожгло?

Я тоже посмотрела на кожу. На внутренней стороне пальцев действительно проступила тонкая красноватая линия. Почти как след от слишком горячей нити.

— Нет. Но, похоже, этот дом решил окончательно отучить меня от представления, будто прикосновения здесь бывают безопасными.

Его рот дрогнул. Не улыбка. Почти боль.

— Мне жаль.

Я резко подняла голову.

— За что именно?

Он не ответил сразу. Потом сказал:

— За все, что мое прикосновение теперь приносит тебе вместе с памятью.

И вот это было уже слишком.

Потому что прозвучало не как красивое раскаяние. Как человек, который сам только что понял масштаб собственной вины еще глубже.

Я отвернулась.

— Не делайте вид, что одной фразой можно облегчить все это.

— Я не делаю.

— Хорошо.

Старая служительница вернулась слишком вовремя. Увидела погасшие и вновь зажженные свечи, нас двоих у стены, мой след на ладони — и мгновенно опустила глаза так низко, будто надеялась стать частью камня.

— Простите, милорд, леди… Я не знала, что часовня занята.

— Уже свободна, — сказал Кайран.