На стене слева висели маленькие серебряные таблички с именами женщин, вошедших в род через брак. На правой — мужчин. Я уже знала, что искать имя Лиоры бессмысленно. Если ее вырвали из памяти дома так тщательно, ее не оставили бы и здесь. Но все равно подошла ближе и скользнула взглядом по строкам.

Сайрена.

Аделин.

Мейра.

Талис.

Глерия.

Чужие женщины. Известные и почти забытые. И ни одной Лиоры.

Конечно.

Зато внизу, среди потемневших от времени табличек, я нашла другое. Не имя. Пустой прямоугольник светлее камня, будто одну пластину когда-то сняли, а след остался.

Я коснулась пальцами холодного места.

— И здесь вычистили, — сказала я себе под нос.

— Да.

Я обернулась слишком резко.

Кайран стоял у входа в часовню, без плаща, в темном камзоле, словно пришел сюда не как наследник рода, а как человек, который не может больше сидеть среди стен, где слишком много вежливой лжи. Свет от свечей ложился на его лицо неровно, делая черты жестче.

— Вы теперь преследуете меня по храмам? — спросила я.

— Нет. Просто знал, что после сегодняшнего ты не усидишь в покоях.

— Трогательно. Вы начинаете изучать мои привычки не хуже тех, кто ими кормил Эстеру.

— Элинар.

— Что?

— Я не для ссоры пришел.

— Какая жалость. А я уже почти настроилась.

Он подошел ближе, остановился по другую сторону каменной плиты.

— Что ты ищешь?

— Следы женщин, которых этот дом решил похоронить еще при жизни.

— Нашла?

— Пустое место.

Я кивнула на светлый прямоугольник в стене.

Он перевел взгляд туда и тоже заметил разницу в камне.

— Здесь была табличка.

— Потрясающее наблюдение.

— Чью сняли?

— Если бы знала, не стояла бы тут в надежде, что камень начнет сам говорить со мной полными именами.

Он молчал несколько секунд. Потом подошел ближе к стене и провел пальцами по краю пустого прямоугольника.

— Сняли давно, — сказал он. — Но не так давно, как остальное вокруг.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Вы тоже это видите.

— Да.

— И как давно у вас вообще появилось умение смотреть, а не только решать?

Он бросил на меня короткий взгляд.

— Думаешь, я заслужил хотя бы одну легкую минуту рядом с тобой?

— Нет.

— Хорошо. Значит, не будем притворяться.

Это прозвучало почти устало. И именно поэтому было честнее обычного.

— Тарвен уже донес, что ты забрала том из библиотеки, — сказал он.

— С какой скоростью в этом доме старики начинают быть верными не книгам, а власти.

— Он донес не им. Мне.

Я приподняла бровь.

— Какая честь.

— Он боится за тебя.

— Смешно. Люди в этом доме начали бояться за меня только тогда, когда поняли, что из меня не выйдет удобной жертвы.

Кайран не стал спорить. Вместо этого спросил:

— В книге было про Саэр?

— Да.

— И?

— И вы уже большой мальчик. Можете сами догадаться, что за Эстерой стоял не порыв сердца и не внезапный благословенный выбор рода.

Он сжал челюсть.

— Старая сделка.

— Наконец-то вам нравится произносить неприятные слова без сопровождения жрецов.

— Ты уверена?

— Да.

— Покажешь запись?

— Нет.

Он коротко выдохнул.

— Почему?

— Потому что пока вы все еще человек, который однажды решил, что унизить меня быстро — почти милосердие.

Эти слова ударили и его, и меня саму. Но отступать я не собиралась.

— Справедливо, — сказал он после паузы.

— Рада, что хоть в чем-то мы наконец достигли согласия.

Старая служительница закончила менять свечи и ушла так бесшумно, будто не хотела даже тенью задержаться между нами. Правильно. Воздух в часовне уже начинал густеть от того особого напряжения, которое появляется, когда два человека слишком долго были связаны друг с другом и слишком поздно начали понимать, сколько лжи стояло посередине.

— Ты нашла что-то еще, — сказал Кайран.

— Почему вы так решили?

— Потому что после башни ты смотришь на меня иначе.

— Как на человека, в чьей голове могло оказаться слишком много чужих рук? Да, это ново.

— Не только.

— Тогда не льстите себе.

Он опустил взгляд на каменную плиту.

— В башне была женщина из прошлого.

— Была.

— И с ней сделали почти то же, что сейчас делают с нами.

Я молчала.

Он поднял глаза.

— Значит, это правда.

— Вы все еще удивляетесь? После кольца, платья, огня и собственного языка, который внезапно вспоминает мои имена раньше вашей головы?

Он будто хотел что-то ответить, но передумал.

И в этом молчании я вдруг увидела то, чего не замечала раньше так ясно.

Он устал.

Не как мужчина после длинного дня при дворе. Иначе. Как человек, в котором слишком многое долго держалось на одной версии событий, а теперь эта версия разъезжается по швам с каждой новой мелочью, и он еще не знает, что в нем останется, когда треснет все окончательно.

— Я пришел не спорить с тобой, — сказал он тише. — Я пришел кое-что проверить.

— На мне?

— Нет. На месте.

— Какая удача. Впервые за долгое время я не центральный предмет вашего эксперимента.

— Элинар.

— Ладно. Проверяйте.

Он подошел к длинному ряду свечей предков у стены и остановился перед самыми старыми. Здесь огонь был меньше, спокойнее, без торжественной силы большой чаши, но именно поэтому — честнее. Каждая свеча горела отдельно. Без жрецов. Без слов. Без прикрытий.

— В детстве мне говорили, — сказал Кайран, — что если род переживает смуту, иногда достаточно коснуться огня вдвоем, чтобы понять, где ложь, а где память.

— И вы решили вспомнить это именно сейчас? Как трогательно.

— Нет. Я вспомнил это слишком поздно, как и многое другое.

Он взял одну из длинных свечей из подставки и зажег ее от общего огня. Потом повернулся ко мне.

— Подойди.

Я не сдвинулась с места.

— Вы очень любите это слово.

— Я прошу.

— А я думаю, насколько глупо будет к вам подойти после последних дней.

— И?

— И пока не решила.

Он стоял с тонкой свечой в руке, и этот образ был настолько не похож на привычного Кайрана — жесткого, собранного, всегда будто чуть выше чужой слабости, — что на секунду мне стало почти не по себе. Не от нежности. От странности. Как если бы в человеке, которого я знала много лет, внезапно проступил другой слой, который все это время прятали не только от меня, но и от него самого.

— Если это ловушка, — сказала я, — вы сегодня очень странно ее оформляете.

— Я не стал бы тянуть тебя сюда ради ловушки.

— Вы бы сделали и хуже.

— Да.

Это прозвучало так спокойно, что мне стало нечем ударить в ответ. Он просто признал это. Без защиты. Без злости.

Я подошла.

Между нами осталось всего полшага.

— Что дальше?

— Возьми свечу.

— И потом вы снова скажете, что все ради рода?

— Нет.

— Тогда ради чего?

Он посмотрел мне прямо в лицо.

— Ради того, чтобы хотя бы один раз получить ответ без людей вокруг.

Я взяла свечу. Наши пальцы не соприкоснулись. Пока.

Пламя было маленьким, ровным, почти не трепетало. Я держала тонкий воск осторожно, как держат нечто, чему еще не решили доверять.

— И?

— Поднесем к ряду вместе.

— Это и есть великая древняя проверка?

— Не смейся.

— А то что?

— А то я забуду, что сам попросил без ссоры.

Я усмехнулась. Но тихо. Без яда.

— Смотрите-ка. Вы и правда начали учиться.

Мы подошли к стене со свечами. Рядом горели имена прошлого, вычищенные и сохраненные, нужные и забытые, женщины и мужчины, чьи судьбы давно уже превратились в удобную хронику для тех, кто любил верить, будто все раньше было достойнее.

— Что должно случиться? — спросила я.

— Не знаю точно.

— Великолепно.

— Но если память рода еще жива там, где ее не испачкали, она может откликнуться.