Таким местом когда-то были старые террасы за оранжереей. Туда редко ходили зимой, особенно женщины рода. Ветер с внешней стены был слишком холодным, каменные дорожки скользкими, а деревья в узком саду выглядели не парадно, а почти дико. Мне это подходило.

Я шла одна. Нира на этот раз не спорила — только завернула мне в карман маленький нож для писем и велела хотя бы не геройствовать, если кто-то решит снова сделать из моей прогулки красивую ловушку. Я обещала неохотно и, конечно, без особой искренности.

За оранжереей воздух был другим. Не дворцовым. Пахло сырым камнем, мерзлой землей и темной водой в узком канале у стены. Я прошла дальше, к полуразрушенной летней беседке, где когда-то играли младшие дети рода, пока не начинали понимать, сколько здесь вообще нельзя. Именно там я и увидела ее.

Рианна сидела на низкой каменной скамье, словно знала, что я приду именно сюда. На ней снова было темно-алое платье, только сверху — плотный темный плащ без герба. Волосы убраны проще, чем раньше. В руках — тонкая чаша с каким-то горьким настоем, запах которого я ощутила еще до того, как подошла ближе.

— Вы долго, — сказала она, не поднимая глаз.

— А вы, похоже, слишком уверены, что я все же приду.

— После Зала Огня и западной башни? Разумеется.

Я остановилась.

— Значит, вы уже знаете и про башню.

Она наконец подняла взгляд. В темных глазах не было ни удивления, ни торжества. Только спокойная усталость человека, который много раз видел, как кто-то еще подходит к правильной правде слишком близко.

— Я знала, что дверь однажды откроется.

— Почему мне кажется, что в этом доме все знают слишком многое заранее, кроме меня?

— Потому что вас здесь долго держали невежественной очень тщательно. Это тоже форма управления.

Я села напротив нее, не спрашивая разрешения.

— Тогда хватит. Говорите прямо. Кто жил в западной башне?

Рианна провела пальцем по краю чаши.

— Женщина, которую тоже пытались отодвинуть от собственного места так, чтобы внешне все выглядело прилично.

— Имя.

— Его вырвали из бумаг задолго до вашего рождения.

— Но вы его знаете.

— Да.

— Тогда назовите.

Она выдержала паузу. Достаточно долгую, чтобы я успела разозлиться.

— Ее звали Лиора.

Имя ударило неожиданно тихо. Не знакомством. Напротив, странным отсутствием знакомства. Я никогда не слышала его при дворе. Никогда не встречала в хрониках. Значит, вычистили хорошо.

— Кем она была?

— Слишком нужной женщиной для этого дома. И слишком неудобной, чтобы оставить ее на месте открыто.

— Это вы и про меня уже говорили, только красивее.

— Потому что иногда правда любит повторяться до тех пор, пока ее наконец не услышат.

Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри поднимается раздражение.

— Рианна, я не пришла за туманом. Я пришла за ответами.

— Хорошо. Тогда слушайте.

Она поставила чашу на камень рядом.

— У вас украли не просто место рядом с драконом. Место — это видимая часть. Сиденье у алтаря, право стоять ближе к чаше, платье, кольцо, покои, голос за столом. Все это можно передвинуть. Переименовать. Передать другой. Но есть то, что передвинуть труднее. У некоторых женщин в этом роду дом забирает не только имя или титул. Он забирает лицо судьбы.

Я прищурилась.

— Объясните так, будто я не обязана понимать вас с полуслова.

Она усмехнулась. Почти с уважением.

— Хорошо. У каждого большого рода есть не только кровь, земли и право на силу. Есть образ будущего, который род пытается удержать через поколения. Иногда этот образ ложится на мужчину. Иногда — на женщину. Не в романтическом смысле. В более жестоком. Дом выбирает, через кого ему удобнее жить дальше. Такую женщину начинают растить заранее. Подводят к нужным книгам, к нужным ритуалам, к нужным запахам, жестам, комнатам. Учат ее быть не просто женой дракона, а формой, в которую потом ляжет следующая эпоха рода.

Я молчала. Потому что каждое ее слово совпадало с тем, как росла я.

— И если такую женщину решают убрать с главного места, — продолжила Рианна, — одного унижения недостаточно. Потому что дом уже успел ее узнать. Слуги успели привыкнуть. Вещи. Ритуалы. Запахи. Огонь. Иногда даже мужчина рядом с ней, сам того не желая, начинает помнить ее глубже, чем ему положено. Тогда у нее крадут не место. У нее крадут лицо судьбы. То есть пытаются отдать другой женщине не только ее роль, но и узнаваемость. Приучить дом откликаться на подмену.

— Поэтому Эстера носит мои привычки.

— Да.

— Поэтому ее заставляют говорить моими словами.

— Да.

— Поэтому переставляют мои кресла, берут мои цветы, трогают мои вещи, приучают к ней птиц, ведут к огню, как вели бы меня.

— Да.

Я почувствовала, как пальцы сами собой впиваются в край каменной скамьи.

— То есть они не просто меня унижают. Они перепрошивают весь дом под нее.

— Именно.

Я коротко, зло рассмеялась.

— Ненавижу, когда вы вдруг начинаете говорить человеческим языком. Сразу становится слишком много понятно.

Рианна не улыбнулась.

— Это только начало.

— Конечно. Иначе было бы слишком милосердно.

Несколько секунд мы сидели молча. Ветер шевелил голые ветки за беседкой. Где-то в глубине сада каркнула птица. Я пыталась заставить себя дышать ровно, но внутри уже шла не просто злость — новая, тяжелая ясность.

— Лиора, — сказала я. — С ней сделали то же самое?

— Почти.

— Почти — это как?

— Ей тоже не дали спокойно занять то место, к которому готовили. Ей тоже пытались навязать южную долговую расплату как красивую волю рода. У мужчины рядом с ней тоже начали выпадать куски памяти. Не все. Личные. Самые опасные для удобной версии событий. Но в ее время у дома не хватило дерзости довести подмену до конца так далеко, как сейчас.

— Почему?

— Потому что Лиора успела укусить первой.

Это было сказано так спокойно, что я даже не сразу поняла, насколько сильно хочу узнать подробности.

— Что она сделала?

— Слишком многое. Недостаточно, чтобы победить полностью, но достаточно, чтобы испортить им красивую схему на годы.

— И чем это кончилось?

Рианна посмотрела на меня долго.

— Тем, что ее имя вырвали отовсюду, где могли. Вам этого пока достаточно.

Мне не было достаточно. Но я вдруг поняла, что если надавлю сейчас слишком сильно, она снова уйдет в туман. А мне нужен был не спор, а правда.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда следующий вопрос. Кто вы?

— Женщина, которая однажды слишком близко подошла к той же яме и потому научилась замечать ее края.

— Вы родственница Лиоры?

Она не ответила.

— Или Эстеры?

На этот раз уголок ее рта дрогнул.

— Лучше спросите иначе.

— Хорошо. Кому вы не принадлежите?

— Вот это уже умнее.

Она взяла чашу снова, отпила и только потом произнесла:

— Я не принадлежу Иаре. Не принадлежу совету. Не принадлежу жрецам. И точно не принадлежу той старой сделке, которую сейчас пытаются выдать за волю крови.

— Это не ответ.

— Это лучший ответ, который я готова дать, пока вы сами не решите, зачем вам правда. Ради мести? Ради возвращения Кайрана? Ради трона? Ради того, чтобы выжить? Эти цели в таких домах редко идут одной дорогой.

Я выпрямилась.

— Вы полагаете, я сама не знаю, зачем мне это?

— Полагаю, вы пока еще слишком злы, чтобы различать. Это нормально. Но опасно.

Я хотела ответить резко. Не ответила. Потому что в глубине души понимала: она права хотя бы частично. Последние дни я жила как открытая рана, которая внезапно научилась ходить и думать. Но думать — еще не значит понимать, к чему именно вести это дальше.

— Допустим, — сказала я. — Тогда скажите мне то, что поможет не умереть в чужой схеме прямо сейчас.

Рианна кивнула, будто именно этого и ждала.

— Хорошо. Первое. Не позволяйте им окончательно выгнать вас из видимых мест дома. Ни из трапезной, ни от чаши, ни из галерей, ни из зверинца, ни из башни, если сможете. Лицо судьбы работает только пока его видят. Если исчезнете надолго, дом начнет привыкать к новой маске.