— Теперь вы понимаете, почему я не собираюсь облегчать вам эту ночь? — спросила я.

— Да.

— Хорошо.

Он опустил голову, как будто на миг ему действительно стало тяжело держать собственную осанку. Потом сказал:

— Я не позволю вынести тебя из дома по частям.

Я холодно усмехнулась.

— Слишком поздно. Уже выносят.

— Тогда я это остановлю.

— Нет. Вы это не остановите приказом. Потому что дело давно не в слугах и не в кладовщице. У кого-то здесь есть доступ к слишком многому. К вещам. К внутренним обрядам. К моей жизни. К памяти Эстеры. И, возможно…

Я запнулась.

— И, возможно, к вашей тоже.

Он поднял глаза.

— Ты думаешь, мою память действительно трогали?

— Я думаю, у вас слишком много провалов там, где должно было быть больше ярости. Вы стоите рядом с женщиной, которую три дня втискивают в мою судьбу, и каждый раз ведете себя так, будто чувствуете неправильность, но не можете вспомнить источник. Это либо редкая форма глупости, либо очень аккуратное вмешательство.

Он ничего не ответил.

Но по тому, как потемнел его взгляд, я поняла: мысль уже жила в нем и до моего голоса. Просто он пока не смел впускать ее слишком глубоко.

Ветер снова ударил по террасе. Я зябко подтянула накидку к горлу.

Он заметил это движение и автоматически, почти бездумно, снял с плеч собственный тяжелый плащ.

— Не нужно, — сказала я.

— Замерзнешь.

— Лучше так.

Он все равно сделал шаг и накинул ткань мне на плечи.

От него пахло холодом, дымом и чем-то слишком знакомым, слишком прошлым. Я хотела сбросить плащ сразу. Правда хотела.

Но руки почему-то не двинулись.

И именно в этот момент случилось то, ради чего, наверное, и пришла эта ночь.

Он коснулся пальцами края плаща у моего горла — коротко, почти невесомо, чтобы поправить ткань.

И сказал очень тихо:

— Не стой на ветру так долго, Лина.

Мир не рухнул. Никаких молний не ударило в башню. В саду не взревел зверь. Просто у меня на секунду перестало биться сердце.

Потому что Лина.

Это имя не должно было существовать между нами.

Не теперь.

Не после всего.

Не после того, как он смотрел на меня днями, будто узнает и не узнает одновременно.

Лина — так меня называла мать, когда я была маленькой. И…

Я закрыла глаза на миг.

И он.

Когда мне было семнадцать, после одного зимнего спуска с конем, когда я сломала запястье и от боли впервые разрыдалась при нем, а он сидел рядом на полу лекарской и думал, что я уснула. Тогда он тоже сказал это имя. Один раз. Я запомнила его на годы. Он наутро не повторил. И больше никогда не называл меня так при людях.

Он не должен был помнить.

Если в его памяти действительно была выжженная дыра, то именно это имя должно было исчезнуть одним из первых. Слишком личное. Слишком чуждое той холодной версии нас, которую последние годы всем было удобно видеть.

Я открыла глаза.

Кайран уже понял, что сказал.

Это видно было мгновенно.

По тому, как застыло лицо. Как он отдернул руку. Как в его глазах мелькнуло не раздражение — испуг.

Настоящий.

— Что вы сказали? — спросила я.

Он молчал.

— Повторите.

— Элинар…

— Нет. Повторите то, что сказали сейчас.

Он сделал шаг назад.

Будто расстояние могло отменить уже сказанное.

— Я оговорился.

Я тихо рассмеялась.

— Нет.

— Это ничего не значит.

— Лжете.

— Элинар.

— Вы назвали меня именем, которого не должны помнить.

Он посмотрел на меня так, словно я поднесла к его горлу нож.

И, может быть, это было даже точнее, чем хотелось бы.

Потому что в эту секунду впервые за все дни не я оказалась той, кто стоит на краю раскрывающейся правды.

Он.

— Откуда вы это взяли? — спросила я.

— Не знаю.

— Снова прекрасный ответ.

— Я серьезно.

— А я — нет? Вы думаете, я не слышу разницы между случайной оговоркой и именем, которое человек держит слишком глубоко, чтобы придумать его на ходу?

Он отвернулся, будто ночь за перилами внезапно стала безопаснее моего лица.

— Я не помню.

— Но сказали.

— Да.

— Значит, помните где-то там, куда вас не пускают.

Он резко вдохнул.

— Хватит.

— Нет, не хватит. Не после этого.

Я подошла ближе.

Теперь, если бы он захотел, мог бы схватить меня за запястье, оттолкнуть, приказать замолчать. Но он стоял неподвижно, и именно это делало его уязвимее любой силы.

— Когда вы в последний раз называли меня так? — спросила я.

Он медленно покачал головой.

— Не знаю.

— Зато я знаю.

И, наверное, не должна была говорить дальше.

Но сказала.

— В лекарской. После северного спуска. Когда у меня было сломано запястье и вы думали, что я уже сплю.

Он резко поднял на меня взгляд.

Впервые за все время в нем не было ни роли, ни власти, ни продуманного поведения. Только чистое потрясение.

— Этого… — он осекся. — Этого не может быть.

— Может. Потому что было.

— Я не помню этого.

— Именно. И это должно пугать вас сильнее, чем все мои сегодняшние слова.

Мы стояли так близко, что я видела, как на холоде темнеют его ресницы. Как напрягается горло. Как в нем борются две силы: та, что привыкла не выпускать власть из рук, и та, что впервые за долгое время понимает — кто-то уже хозяйничал в нем без спроса.

— Кто еще знает это имя? — спросил он.

— Мать. Я. Вы.

Он замер.

— Больше никто?

— Никто, кому я бы доверила носить его в этом доме.

Он провел ладонью по лицу, как будто хотел стереть эту минуту, но не мог.

— Значит, ты права.

— В чем именно?

— В том, что со мной что-то сделали.

Эти слова прозвучали почти беззвучно.

И, к собственному раздражению, я почувствовала не только удовлетворение.

Почти жалость.

Почти.

— И что теперь? — спросила я.

Он опустил руку.

— Теперь я хочу знать, кто.

— Поздравляю. Я этого хочу с первого дня.

— Не язви.

— А что мне делать? Поблагодарить за то, что вы наконец догнали меня в понимании собственной беды?

— Нет.

— Вот и хорошо.

Мы оба замолчали.

Где-то внизу хлопнула ставня. В глубине сада коротко крикнула ночная птица.

— Никому не говори об этом имени, — сказал он наконец.

Я медленно подняла брови.

— Вы опять начинаете приказывать.

— Я прошу.

— Поздно учитесь.

— Элинар.

— Почему?

— Потому что если это услышит тот, кто действительно вмешался…

— То он поймет, что память начала рваться обратно, — закончила я. — Уже понял, наверное. Если слушатели у стен действительно так хороши.

Он тихо выругался себе под нос.

— Значит, тем более осторожнее.

— С какой стати мне беречь вас лучше, чем вы берегли меня?

Это был жестокий вопрос. И правильный.

Он не ответил сразу. Потом сказал:

— Не из-за меня. Из-за себя. Если ты права, значит, тебя не просто хотели убрать. Тебя хотели оставить рядом с тем, кто не должен помнить, почему не может тебя отпустить.

Я похолодела.

Потому что именно так это и звучало, если сложить все последние дни вместе.

Кольцо, которое не принимает.

Эстера, говорящая моими словами.

Платье с внутренним знаком.

Запрет мне уехать.

И имя, вырвавшееся из его рта раньше, чем он успел себя остановить.

— Вы сами это понимаете? — спросила я очень тихо.

— Начинаю.

— Тогда вы поздно проснулись.

— Знаю.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Ночь больше не казалась холодной. Она казалась тесной.

— Я не доверяю вам, — сказала я.

— И не должна.

— Но теперь, видимо, мне придется хотя бы временно предположить, что вам тоже лгут.

— Да.

— Мне это не нравится.

— Мне тоже.

— Отлично. Хоть в чем-то мы снова совпали.

Он едва заметно усмехнулся. Не весело. Скорее как человек, который нашел в руинах одну знакомую вещь и пока не знает, рад ли этому.