Я открыла дверь не полностью, только на ширину ладони.

Кайран стоял в темном плаще поверх домашней рубашки, без парадной строгости, без золота, без чужих взглядов на плечах. На висках у него еще оставалась влажность — видимо, только что умывался холодной водой. Или долго стоял на ветру. Лицо казалось усталым сильнее обычного, но не мягче.

— Что вам нужно? — спросила я.

— Впустишь?

— Нет.

Он перевел взгляд на нож в моей руке.

— Ты ждала нападения?

— После последних дней было бы странно ждать цветов.

— Элинар.

— Это все еще не ответ.

Он помолчал, потом сказал:

— Нужно поговорить.

Я чуть приподняла бровь.

— Как неожиданно. А днем вам для этого обычно хватает приказов.

— Не сейчас.

— Зато мне сейчас вполне хватает двери между нами.

Он посмотрел куда-то мимо меня, вглубь комнаты, будто взвешивал, стоит ли продолжать. Потом очень тихо произнес:

— Поговорим не здесь.

— С чего бы?

— Потому что твои стены сейчас слишком хорошо слушают.

Я усмехнулась.

— Наконец-то и вы заметили.

— Элинар.

— Что?

— Пожалуйста.

Вот это было так неожиданно, что я на секунду забыла ответить.

Не само слово. Интонация.

Без железа. Без привычной уверенности человека, которому подчиняются просто потому, что он давно привык не просить.

Я медленно опустила нож.

— Если я выйду, это не значит, что вы снова начнете решать за меня, где мне стоять и сколько молчать.

— Не значит.

— И если разговор мне не понравится, я уйду.

— Хорошо.

— И вы меня не остановите.

Пауза.

— Постараюсь.

Я коротко рассмеялась.

— Уже честнее.

Я накинула поверх халата темную шерстяную накидку — не из тех, что успели украсть, а старую, почти домашнюю, — и вышла в коридор. Кайран посторонился, пропуская меня вперед, но я не двинулась.

— Куда?

— На западную террасу.

— Ночью?

— Там никого.

— Как удобно.

— Именно поэтому.

Мы шли молча. Ночные коридоры всегда казались длиннее дневных. Факелы горели реже. Портреты на стенах становились глубже и злее. У одной из лестниц дремал стражник, но, увидев нас, мгновенно выпрямился и отвел взгляд так поспешно, будто больше всего на свете боялся позже вспоминать, кого видел вместе в этот час.

Западная терраса выходила к старому саду, где зимой почти не гуляли. Каменные перила были холодными до боли. На дальних ветках висели темные остовы фонарей, не зажженных с осени. Здесь действительно никого не было. Только ветер, запах мокрого снега и ночь, которой, кажется, было глубоко все равно, кто кого сегодня предал.

Я остановилась у перил.

— Говорите.

Он не начал сразу. Встал напротив, но не слишком близко. И это уже было непривычно: днем между нами все время оказывались или чужие взгляды, или слишком короткая дистанция, от которой любой разговор становился похож на схватку.

— Кто такая Рианна? — спросил он.

Я тихо выдохнула.

— Значит, вы все-таки пришли не из-за платья.

— Из-за всего.

— Тогда плохое начало. Начинать нужно было бы с извинения.

Он выдержал мой взгляд.

— Не умею красиво.

— А некрасиво?

Молчание.

Потом:

— Я не должен был позволить всему зайти так далеко.

Вот теперь я действительно почувствовала что-то вроде удара под ребра.

Не потому, что этого было достаточно. Потому что он вообще произнес нечто, хоть отдаленно похожее на признание вины. Не оправдание рода. Не ссылку на необходимость. Не холодный приказ терпеть. Прямую фразу.

Но я не собиралась облегчать ему путь.

— Это все? — спросила я.

— Нет.

— Тогда продолжайте.

Он подошел к перилам и положил ладони на холодный камень.

— Я не знал о платье.

— Уже слышала.

— Я не знал, что из твоих комнат выносят вещи.

— И это тоже.

— Я не знал, что Эстеру кто-то учит…

Он запнулся, будто даже подобрать слово было трудно.

— Учит быть мной? — подсказала я.

— Да.

— Как жаль, что ваше незнание не помешало никому делать это прямо у вас под носом.

Он сжал пальцы на камне так сильно, что побелели костяшки.

— Ты думаешь, мне приятно видеть, во что это превратилось?

— Нет. Я думаю, вам неприятно видеть, что это перестает быть управляемым.

— Это одно и то же.

— Ошибаетесь.

Я повернулась к нему всем корпусом.

— Если бы вам было неприятно из-за меня, вы пришли бы раньше. Не после шва, не после кольца, не после сцены за сценой. Раньше.

На лице у него дернулась мышца.

— Я пришел сейчас.

— Да. Когда уже начали трещать вещи, а не только женщина, которую можно было списать на эмоции.

— Элинар.

— Что?

— Хватит.

— Нет. Не хватит.

Я сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало. Без крика. Без слез. Тихо, почти ровно — и оттого, наверное, страшнее.

— Вы хотите говорить? Хорошо. Тогда слушайте. Меня растили в этом доме как женщину, которая однажды встанет рядом с вами перед огнем. Мне объясняли, как держать голову, как молчать, как двигаться, как носить цвета рода, как читать древние книги и когда отводить глаза. Меня учили быть удобной для вашей власти и красивой для вашего дома. А потом, когда пришло время, меня посадили среди вдов и заставили смотреть, как другую женщину впихивают в мою жизнь. И после этого вы имеете наглость прийти ночью и спрашивать у меня про Рианну?

Ветер ударил сильнее. Я почувствовала, как холод проходит сквозь ткань накидки, но не отошла.

Кайран тоже не двинулся.

— Ты права, — сказал он.

Я моргнула.

Он продолжил, глядя не на меня, а куда-то в темный сад:

— Во многом. Но если я сейчас не пойму, кто и как вмешался в это, завтра уже может быть поздно.

— Для кого?

— Для тебя. Для нее. Для дома.

Я коротко рассмеялась.

— Как удобно, что наконец я появилась в этом списке. Не первой, конечно, но все же.

Он резко повернулся ко мне.

— Не делай вид, что тебе все равно.

— А вы не делайте вид, будто моя боль вдруг стала для вас открытием.

— Я не сказал этого.

— Зато вы все еще ничего не сказали о главном.

— О чем?

— Почему вы вообще позволили этому случиться.

Вот теперь он замолчал надолго.

Очень надолго.

И это молчание, в отличие от многих прежних, не было ни высокомерным, ни расчетливым. Оно было таким, словно он сам ходил внутри него, как по комнате без двери.

— Я думал… — начал он и осекся.

— Что?

— Что так будет правильно.

Я смотрела на него и не верила собственным ушам.

— Правильно для кого?

— Для рода.

— Конечно.

— И для тебя тоже.

На секунду я даже не нашла слов.

Потом подошла ближе.

— Для меня?

— Да.

— Вы сейчас серьезно?

— Элинар…

— Нет, ответьте. Вы и правда решили, что унизить меня при всем доме, отдать мое место другой, а потом не позволить мне уехать — это somehow правильно для меня?

Он сжал зубы.

— Я думал, если все пойдет быстро, тебе будет легче пережить это один раз, а не ждать месяцами.

Я уставилась на него.

И в эту секунду впервые за все время ощутила не только злость.

Почти отвращение.

Не к нему как к мужчине. К тому изломанному, привилегированному способу думать, при котором можно искренне считать жестокость милосердием, если она красиво оформлена и быстро закончилась.

— Вы чудовище, — сказала я тихо.

Он не ответил.

— И хуже всего не то, что вы предали меня, — продолжила я. — Хуже, что вы умудрились при этом считать себя почти добрым.

Несколько секунд мы стояли друг напротив друга, и мне казалось, что я наконец вижу не наследника, не дракона, не мужчину, с которым меня годами сводили как будущую неизбежность. Я видела человека, который всю жизнь привык принимать трудные решения за других и потому потерял способность замечать, где заканчивается ответственность и начинается насилие.