Лисель плакала, но на этот раз в её лице не было привычной просьбы утешить, объяснить, сказать, что всё ещё можно исправить.

— Не говори, что отец заставил меня, — продолжила она. — Он давил. Пугал. Говорил про Верданов и дом. Но я могла прийти к тебе. У меня было три месяца. Я могла хотя бы один раз сказать правду раньше, чем за меня это сделали обстоятельства.

Ивена невольно вспомнила спальню в последний вечер дома.

«Мне страшно».

Тогда эти слова Лисель вызывали ярость.

Сейчас сестра впервые произносила их иначе. Без попытки превратить страх в оправдание.

— Почему не пришла?

Лисель опустила взгляд на снег.

— Потому что каждое утро просыпалась и понимала, что моя жизнь пока осталась прежней. Жених писал. Отец говорил о свадьбе. Для меня готовили платья. Никто не смотрел на меня как на человека, из-за которого погибли люди и сгорел караван. А если бы я рассказала тебе, прежней жизни больше бы не было.

Ивена почувствовала, как внутри наконец поднимается гнев.

Не горячий, как в семейном кабинете.

Тяжёлый.

Зрелый.

Пожалуй, ещё более болезненный.

— А моя жизнь могла исчезнуть.

Лисель вздрогнула.

— Да.

— Ты это понимала?

— Не до конца.

— Очень удобно.

— Да.

Ивена посмотрела на неё.

— Хватит соглашаться со всем, что я говорю.

Лисель растерянно подняла глаза.

— А что мне делать?

— Не знаю. Хоть раз реши сама.

Сестра стиснула письмо.

Ивена отвернулась к двору.

Утро окончательно наступало. На верхних стенах крепости розовел снег, из труб поднимался дым, по внутренней дороге шли люди, закончившие ночную работу. Кто-то нёс свёрнутые полотна из оранжерей, двое мужчин катили пустую тележку. Жизнь Севера продолжалась после саботажа так же, как когда-то продолжалась жизнь дома Ардалей после её отъезда.

Только здесь её исчезновение заметили бы.

Мысль пришла сама.

Ивена не сразу позволила себе поверить в неё.

— Помнишь, что я сказала тебе перед отъездом? — спросила она.

— Что однажды отец снова решит за меня.

— Нет. Раньше. Когда ты спросила, что я хочу от тебя.

Лисель задумалась.

— Чтобы я запомнила тот день.

— Я ещё сказала, что много лет считала, будто защищаю тебя. А на деле могла научить, что последствия всегда понесёт кто-нибудь другой.

— Помню.

— Я думала, самое страшное уже произошло.

Лисель провела рукавом по мокрой щеке.

— А теперь?

— Теперь выяснилось, что это продолжалось три месяца до моего отъезда.

— Ивена…

— Я проверяла ваши счета, когда ты выбирала платье для помолвки. Я составляла предложения по компенсации, а отец уже обсуждал с тобой, сможете ли вы оба назвать меня виновной. Потом я сидела напротив вас и пыталась доказать очевидное, а вы оба знали правду.

Лисель хотела что-то сказать.

Ивена подняла ладонь.

— Дай мне закончить. Потому что я впервые за всё это время хочу сказать не отцу. Тебе.

Сестра выпрямилась.

Ивена подошла ближе.

— Твой приказ уничтожил караван. Это была ошибка, страшная и самоуверенная, но я могла бы однажды её простить. Ты воспользовалась моей подписью. Это хуже. Ты знала, что твоё имя не заставит людей подчиниться, поэтому взяла моё — то самое имя, которое я годами делала весомым своей работой. И даже это я, возможно, когда-нибудь смогла бы простить.

Лисель побледнела.

— Но потом ты три месяца смотрела на меня и знала, что отец готовит почву, чтобы расплатиться мной. Ты позволила мне войти в тот кабинет неподготовленной. Позволила услышать собственное имя из его уст так, словно я действительно могла быть виновата. А когда он выбирал, кого отдать Северу, ты сидела рядом и ждала.

— Я знаю.

— Нет. Я только сейчас сама понимаю, что именно болело всё это время. Не потому, что отец выбрал тебя. Он всю жизнь выбирал тебя. Я к этому привыкла задолго до каравана. Я не была готова к тому, что выберешь себя и ты, если ценой окажусь я.

Лисель зажала рот ладонью.

Ивена почувствовала, как у неё самой защипало глаза.

Она ненавидела плакать во время важных разговоров. Слёзы мешали говорить и заставляли собеседников думать, что нужно утешать.

Сейчас утешение не требовалось.

— Я не прошу тебя простить, — сказала Лисель.

— Хорошо.

— И не буду говорить, что люблю тебя.

Ивена удивилась.

— Почему?

— Потому что любить и поступать правильно оказалось разными вещами. Я любила тебя тогда. И всё равно предала.

Вот от этих слов Ивена едва не сломалась.

Потому что это была правда.

Самая тяжёлая из всех.

Гораздо проще было бы решить, что Лисель никогда её не любила.

Тогда прошлые годы можно было выбросить вместе с домом.

Но сестра любила.

Приносила шарфы, пряталась в её комнате во время грозы, рассказывала после балов обо всех встреченных людях, засыпала на кровати Ивены, пока та дописывала отчёты.

Любила — и оказалась способна предать.

— Пойдём внутрь, — сказала Ивена. — Ты замёрзла.

Лисель посмотрела на собственные руки и словно только сейчас заметила, что вышла без перчаток.

— Я в порядке.

— А я нет. И хочу сесть.

Они вошли через боковую дверь крепости.

Рядом с северной аркой находилась маленькая комната, где дежурные могли согреться между обходами. Сейчас там никого не было. В узком очаге догорали поленья, возле стены стояли две простые скамьи, над ними сушились шерстяные плащи.

Ивена закрыла дверь.

Лисель подошла к огню.

Несколько минут они молчали.

Сестра первая нарушила паузу:

— Я хочу рассказать всё публично.

Ивена подняла голову.

— Что именно?

— Всё. Кто отдал первый приказ. Почему я поставила твоё имя. Когда призналась отцу. Что он знал задолго до приезда Ровена. Что потом попросил меня поддерживать его версию.

— Перед Северным советом?

— Перед всеми, перед кем потребуется.

Ивена встала.

— Зачем?

— Чтобы снять с тебя обвинение окончательно.

— Оно уже снято.

— Не для всех. Здесь знают правду Ровен, Эйдар, совет. Но в документах Ардалей всё ещё твоё имя. Отец может вернуться домой и рассказать другую версию.

— Расскажет.

— Тогда я подпишу признание.

Ивена смотрела на сестру.

— Ты понимаешь, что это будет означать для тебя?

— Теперь да.

— Дом Верданов уже разорвал помолвку. После публичного признания многие южные семьи будут знать, почему.

— Пусть знают.

— Отец может лишить тебя части содержания.

Лисель неловко усмехнулась.

— Оказывается, я способна жить в платье без серебряной вышивки.

— Недолго прошло.

— Начать нужно с чего-то.

Ивена узнала собственные слова, сказанные Мире перед отъездом.

Сестра этого не знала.

Совпадение оказалось болезненно тёплым.

— Не делай этого ради меня, — сказала Ивена.

— Я помню.

— Правда?

— Ты сказала то же перед дорогой. Если рассказывать Верданам, то потому, что я больше не хочу жить за чужой спиной.

— И теперь?

Лисель посмотрела на огонь.

— Теперь я не хочу, чтобы отец снова нашёл человека, за которого решит, что ему удобнее.

Ивена задержала дыхание.

— Это уже ближе.

— Ты хочешь, чтобы его наказали?

Вопрос прозвучал осторожно.

Ивена задумалась.

Вчера, увидев приказ Терену, она испытывала желание заставить отца хоть однажды увидеть последствия своих решений.

Но представить его униженным или разорённым оказалось недостаточно.

Не этого ей хотелось.

— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить его.

— Я не спрашиваю о прощении.

— Знаю.

Ивена подошла к маленькому окну.

— Он всю жизнь решал, что для нас лучше. Иногда действительно был прав. Именно поэтому мы так долго ему позволяли. Если бы отец ошибался в каждом вопросе, противостоять ему было бы легче.

Лисель слушала.