Когда он предложил поужинать, я просто отвернулась к стене. Аппетита не было, как не было и желания видеть его лицо. На этот раз он не стал заставлять меня, ушел молча, даже не хлопнув дверью, и эта тишина пугала меня больше любого крика. С первого этажа доносились голоса, семейные разговоры, кто-то включил телевизор, и меня накрыло ощущение, что я живу в доме, в семье, в которой меня не принимают. Никто не пришёл, не поинтересовался, как я чувствую себя. Я хотела посмотреть на это «клеймо», но когда начала искать зеркало, меня настигло осознание — на чердаке нет зеркал. Ни в спальне, ни в уборной. Ни одного зеркала.

Почему? Снова вопросы без ответов.

Проснулась я среди ночи от странного ощущения жара и тяжести. Даниил был здесь. Он лежал сзади, крепко, почти до боли прижимая меня к своему телу, словно боялся, что я испарюсь. Его дыхание обжигало затылок. Я замерла, боясь пошевелиться, когда почувствовала прикосновение его пальцев.

Он осторожно, почти невесомо обводил контур татуировки поверх защитной пленки. Его движения были пугающе нежными, совсем не похожими на действия того резкого человека, которым он был днем.

— Какая горячая... — прошептал он мне в шею. Прикоснулся тыльной стороной ладони к моему лбу. — Нет, температуры нет. Всё хорошо. Ты спишь, Ева?

Я сонно простонала в ответ и наигранно засопела, а он наклонился и начал осторожно дуть на воспаленное место, пытаясь охладить его своим дыханием. Плечи покрылись гусиной кожей, меня прошиб озноб, но я не стала выдавать себя, не шевелилась, дышала и чуть постанывала, как и прежде, просто пытаясь понять, что происходит.

— Тише... это пройдет. Всё пройдет, маленькая, — его шепот был похож на заклинание. — Прости меня. Надеюсь, ты простишь.

Я зажмурилась, изо всех сил притворяясь спящей. Сердце стучало так сильно, что мне казалось, он чувствует этот ритм своей грудью. Мне было страшно и одновременно странно от этой его ночной заботы, которая вовсе не проходила на одержимость, и это пугало ещё больше. Трудно понять, как вести себя с таким человеком. Как понять, какой он на самом деле? А даже если причиняет мне боль намеренно, с какой-то необъяснимой мне целью, можно ли простить его?

Я дождалась, когда его дыхание станет ровным и глубоким. Аккуратно, миллиметр за миллиметром, я начала высвобождаться из его хватки. Даниил вздохнул во мне и замер. Когда мне удалось сползти с кровати, я еще долго стояла в темноте, вслушиваясь в тишину. Он не пошевелился.

Жажда была невыносимой. Я тихо спустилась на первый этаж, стараясь не скрипеть ступенями. На кухне я налила себе стакан ледяной воды и жадно выпила, чувствуя, как холодная влага немного приводит меня в чувство. Татуировка болела, не слишком, но это было неприятно. Достав из холодильника бутылку молока, я прислонила её к лопатке и с облегчением выдохнула, боль тут же начала отступать.

Взгляд упал на окно и мысль о побеге вспыхнула мгновенно. Посмотрев на себя, я разочарованно вздохнула. Короткая ночнушка, босые ноги. Далеко ли я убегу в таком виде? И, как назло, на обувной полке была только мужская обувь. Тапочки Аниты и мои кеды они куда-то спрятали.

«Ладно. Не по битому стеклу бежать», — подумала я, подошла к двери и выглянула на улицу. Первым делом проверила вольер — собаки были закрыты, их темные силуэты едва угадывались за сеткой. «Сейчас или никогда», — настойчивая мысль пронеслась в голове, сменяясь другой, менее решительной: — «Ну, хотя бы попробую».

Я выскочила на крыльцо и босиком по холодной земле рванула к воротам. Сердце пело от надежды, пальцы уже предвкушали холод металла. Я схватилась за ручку и рванула её на себя, калитка не поддалась.

— Где ты, блин, где? — отчаянно ища в темноте шпингалет или что-то подобное, я наткнулась глазами на замок. Калитка была заперта на ключ. Изнутри.

Я в отчаянии, понимая, что это не поможет, дёрнула еще раз, потом еще, но тяжелые ворота даже не шелохнулись. В этот момент в вольере поднялась суета. Собаки почуяли движение, послышалось глухое рычание, переходящее в лай. Паника накрыла меня с головой. Я развернулась и со всех ног бросилась обратно к дому, молясь только о том, чтобы успеть забежать в дом, хотя бы на кухню...

Я влетела на крыльцо и замерла. В дверном проеме, прислонившись к косяку, стоял Даниил. Его полураздетая фигура в свете неполной луны казалась огромной и зловещей. Он знал, что собаки закрыты. Он знал, что и калитка заперта на замок, и что мне в жизни не перелезть через этот огромный забор без посторонней помощи. Всё это я прочла в его темно-зеленых глазах.

— Далеко собралась? — его голос был тихим, но в нем проступала такая ярость, что у меня подкосились ноги.

Прежде чем я успела что-то ответить, он рванулся вперед. Его пальцы стальными тисками сомкнулись на моем запястье.

— Больно! Даниил, отпусти! — вскрикнула я, но он даже не взглянул на меня.

Он буквально поволок меня за собой. Потащил на чердак, не слушая ни возражения, ни извинения, твердый, агрессивный, на крутой лестнице он придержал меня за талию, чтобы не упала, но в его жесте не было ни любви, ни заботы. Только желание наказать, отомстить, причинить боль. Затолкав меня в спальню, он громко хлопнул дверью и запер её на замок.

— Ты не понимаешь по-хорошему, Ева, — прорычал он, надвигаясь на меня. — А если бы я не запер собак? Знаешь, они иногда спят в вольере, даже когда он открыт. Они злые, натасканные нападать на посторонних и вгрызаться в ноги и руки. Ты этого хотела? Чтобы тебя разорвали?

— Нет, я думала, они закрыты... — пролепетала я. — Я хотела просто подышать...

В его глазах не осталось и следа той ночной нежности. Он схватил край моей ночнушки и резким, грубым движением начал стягивать её через голову.

— Раз ты так хочешь гулять по ночам, — прошипел он, хочешь подышать, — значит, тебе слишком жарко в одежде.

Я пыталась отбиваться, закрываться руками, но он был сильнее. Каждое его движение было пропитано желанием подчинить, наказать меня за эту короткую вспышку надежды на свободу. Раздев до трусиков, он подхватил меня за ягодицы и усадил на письменный стол. Втиснувшись между ног, вдруг остановился и посмотрел вниз. Туда же взглянула и я.

— Меня совсем не возбуждает твоя непокорность, но мы это исправим, — прошептал Даниил, просунув под меня свои руки и медленно стягивая трусики. — Всё в твоих руках. Поднять мой член легко, но вот заставить течь тебя... Если я войду в тебя насухую, будет больно. Так что, прекращай дрожать и расслабься. Этого не избежать.

Глава 7

Когда Даниил стянул моё нижнее бельё, он, в отличие от меня, не стыдясь ни капли, снял и свои узкие боксёры, обнажив то, что я не хотела видеть. У меня застучали зубы, на чердаке не было холодно, но я чувствовала, как по спине предательски ползёт этот неприятный, колючий холодок.

Его взгляд, брошенный на меня, голую, обнимающую себя за плечи, был хуже пощёчины. А то, что он произнёс дальше, выбило меня из шаткого равновесия:

— Что ты так смотришь на меня? Боишься или так сильно не хочешь трахаться со мной, Ева?

— Не хочу так, не хочу, Дань, пожалуйста, — прохрипела я. Губы задрожали, слёзы покатились по щекам. Горло сжалось так сильно, что следующий звук, что я издала был похож на вой раненого животного. — Не... Не... Не... Не б-больно, — меня накрывала истерика. Прижимая руки к голой груди, я дрожала всем телом, пока он задумчиво открывал упаковку презервативов.

— Не больно, — покачал головой. — Не больно не получится, Ев, ты же знаешь. Успокаивайся. Ты как ребёнок, сидишь и плачешь, как будто перед тобой не я, а десять здоровенных амбалов. Что ты трясёшься? Это я.

— Нет. Не ты. Не ты! — выкрикнула я, сжав ляжки, когда он двинулся ко мне, держа презерватив между пальцами. Подошёл и положил обе руки на мои колени. — Это не ты... — добавила я уже тише. Он не реагировал на мою истерику, не злился, просто смотрел на меня с равнодушием.